Читать онлайн Ростислав Тункин - ШЕСТОЙ ДЕНЬ

Суббота, 13 сентября

Телефон зазвонил в семь двадцать шесть. Савина успела понять три вещи раньше, чем ответила: она спит в кабинете на трёх сдвинутых стульях, за окном уже светло, и звонит дежурный, а не Орлов.

Орлов звонил ночью. Каждую ночь, около трёх, с моста, и говорил одно и то же: «Тихо». Она отвечала: «Знаю». Никакой информации в этом не было. Так они проверяли, что оба ещё не спят.

— Ирина Сергеевна. — Колесников дышал, как после лестницы. — Автобус на четырнадцатом.

Она села. Пиджак, которым укрывалась, сполз на пол.

— Какой автобус?

— Их. Жёлтый. Волонтёры наткнулись, стоит у моста. Говорят, внутри люди.

— Какие люди?

— Дети, — сказал Колесников и замолчал. — Говорят, все.

За пять суток в отдел звонили двести с лишним раз. Девочку в розовой куртке видели на вокзале в Самаре. Мальчика видели в электричке. Автобус видели в Тольятти, в Сызрани, на фотографии в чьём-то канале, где жёлтый ПАЗ оказался прошлогодним. Женщина из соседнего района звонила каждый вечер и рассказывала, что дети в шахте под старым элеватором, она это видит. Савина научилась слушать такие звонки, не меняя положения тела.

Она надела пиджак.

— Скорые?

— Вызвали. Мухин туда уже едет, он ближе всех, с реки.

— Родителям не звонить. Орлову не звонить. — Она взяла со стола ключи и папку. — Я сама. Когда увижу.

* * *

До четырнадцатого километра было двадцать шесть минут, если не тормозить на переезде. Она не тормозила.

Пять дней на доске штаба висели шестнадцать фотографий, и она знала их лучше, чем лица собственных соседей. Маша Орлова — снимок с первого сентября, белый бант, недовольные глаза человека, которого заставили стоять ровно. Гриша Ветров — кривая улыбка, один передний зуб выше другого. Палыч, Павел Ильич Сорокин, — фото с водительского удостоверения, лицо из прямых углов. Вера Павловна Коренёва — со школьного сайта, в синем жакете, рядом с грамотой. Серёжа Ковалёв, три года, — с телефона матери: панамка, ведёрко, песок на щеке. Из-за этой панамки последние дни на штабе старались не говорить слово «река», хотя водолазы прочёсывали её с четверга.

Шестнадцать. Четырнадцать детей, двое взрослых. Она могла бы перечислить их в алфавитном порядке, в порядке рассадки, которую восстановили со слов родителей, в порядке возраста.

Лесная дорога пошла вниз, к реке. Асфальт здесь был старый, в заплатах; на обочинах после четверговых дождей ещё стояла вода. Солнце било сбоку, сквозь сосны, полосами.

Сначала она увидела машины: две волонтёрские «Нивы», патрульную с открытой дверью, людей в оранжевых жилетах. Люди стояли метрах в тридцати от моста и не подходили ближе. Так стоят у тяжёлой аварии, когда ещё не понятно, нужно ли смотреть.

Потом она увидела автобус.

Он стоял поперёк полосы у самого въезда на мост, носом к отбойнику: водитель начал разворот и не закончил. Жёлтый, с чёрной полосой и табличкой «ДЕТИ» на лобовом стекле. Двигатель работал. Савина услышала его, как только открыла дверь машины: ровный дизельный холостой ход в тишине леса.

Координатор волонтёров Таня, маленькая, в куртке на три размера больше, пошла ей навстречу.

— Мы ехали начинать от моста. Вчера тут пусто было, я сама в девять вечера проезжала. — Она говорила быстро, глядя мимо Савиной. — Дверь открыли. Они не выходят.

— Живые?

— Живые. Сидят.

— Кто-то что-то сказал?

Таня подумала. Было видно, что она уже думала об этом и ответ ей не нравится.

— Один мальчик сказал: «Не надо, мы сами». Когда Лёшка полез внутрь. И всё.

Сержант Мухин с реки подошёл с другой стороны, снял фуражку, надел обратно.

— Я внутрь не заходил, Ирина Сергеевна. Скорые будут минут через десять. Три машины, ещё две из города.

— Хорошо.

Она пошла к автобусу одна.

Вблизи он был чистым. Не помытым специально, с разводами, а чистым, как в понедельник утром на стоянке у школы. Ни грязи на арках колёс, ни пыли на стёклах, ни засохших потёков, хотя дожди шли все пять суток. Она положила ладонь на капот. Тёплый. Конечно, тёплый, двигатель работает.

Складная дверь была открыта. Изнутри тянуло нагретым пластиком, пылью сидений и чем-то сладковатым, как в машине, простоявшей полдня на солнце.

Савина поднялась на две ступеньки.

Свет шёл с востока, через левые окна, и в нём медленно плавала пыль. Все сидели. Летние куртки, лагерные футболки, рюкзаки на коленях и на соседних сиденьях. Шестнадцать лиц, и все повернулись к ней.

Никто не закричал. Никто не заплакал. Никто не сказал «здравствуйте» или «мы здесь». Они смотрели на неё так, как смотрят на человека, вошедшего в комнату, где давно идёт тяжёлый разговор.

Палыч сидел за рулём, обе руки на ободе. Савина видела его затылок, потом в зеркале — глаза.

— Павел Ильич. — Голос вышел нормальный, рабочий, и она этому обрадовалась. — Савина, следственный комитет. Заглушите, пожалуйста, двигатель.

Он посмотрел на свои руки на руле. Потом правая рука пошла к замку зажигания, нашла ключ и повернула его — не в ту сторону. Стартер коротко взвизгнул по работающему двигателю. Палыч отдёрнул руку, как от горячего, подождал секунду и повернул правильно.

Двигатель умолк. Стало так тихо, что Савина услышала муху: та билась в заднее стекло.

— Кому-нибудь нужна помощь прямо сейчас? — спросила она. — Кто-нибудь ранен?

Тишина. Кто-то в середине салона шевельнулся, но ничего не сказал.

Вера Павловна сидела на первом сиденье за водителем, на коленях у неё был мальчик в панамке. Она медленно трогала пальцами левую щёку: скулу, угол рта, снова скулу. Потом подняла левую руку и согнула пальцы, по одному, начиная с мизинца. Как человек, который проверяет, всё ли на месте.

— Вера Павловна. Вы меня слышите?

Учительница перевела на неё глаза. Взгляд был ясный, очень спокойный.

— Какое сегодня число?

— Тринадцатое. Суббота.

— Какого года?

Савина ответила. Вера Павловна кивнула, как кивают, когда сообщают время отправления поезда, и сказала:

— Спасибо.

Потом обхватила мальчика обеими руками и закрыла глаза.

Серёжа Ковалёв на неё не смотрел. Он смотрел вглубь салона, поверх спинок, неподвижно, как смотрят дети на огонь. Савина проследила его взгляд и увидела девочку у окна, в шестом ряду. Белого банта не было. Волосы стянуты резинкой туго, по-взрослому, чтобы не мешали.

Маша Орлова.

* * *

Савина вышла. Скорые подъезжали одна за другой, вставали на обочине, хлопали двери.

— Каждого отдельно, — сказала она фельдшеру первой машины, крупной женщине с фамилией на бейдже, Зуевой. — С каждым кто-то из ваших и кто-то из наших, лучше женщина. Ничего не спрашивать. Если что-то скажут сами — записать дословно, со временем.

— Они дети, — сказала Зуева. — Им вместе спокойнее. Пять дней вместе были.

— Вот именно, — сказала Савина. — Вместе они уже были.

Зуева посмотрела на неё внимательно, потом пожала плечами и пошла распределять.

Выводили по одному. Палыч вышел первым, без вопросов, и встал у двери внизу, у ступеньки, как стоят водители школьных автобусов на любой остановке. Каждого спускавшегося он касался ладонью — плеча, затылка, спины, — и губы у него двигались. Савина не сразу поняла, что он считает.

Лёша Гарин, четырнадцать лет, самый старший из детей, спустился, огляделся и протянул руку сержанту Мухину.

— Гарин. Алексей.

Рукопожатие было короткое, сухое, крепкое. Мухин, не ожидавший, ответил с опозданием и потом смотрел на свою ладонь. Лёша обернулся к двери. Там стояла девочка, Юля, тоже Гарина, одиннадцать лет. Он коротко кивнул ей, один раз. Она кивнула в ответ и пошла к своей машине, не оглядываясь.

Олег Крайнов вышел и сразу встал так, чтобы видеть маленького Витю Савельева. Витю повели к скорой у обочины, и Олег, пока его самого вели к патрульной машине, не отрывал от мальчика глаз. Шёл боком.

Толю Мурова, восемь лет, сержант повёл к машине, стоявшей ближе к мосту. Мальчик сделал три шага и встал. Лицо у него стало серым.

— Ты чего? — спросил Мухин. — Боишься?

— Там вода, — сказал Толя. Без всякого выражения, как называют улицу.

Его повели в обход, к другой машине, и всю дорогу он держался так, чтобы между ним и перилами был автобус.

Даша Берёзина спустилась с тряпичной куклой. Кукла была самодельная, в платье из грубого серого полотна, с вышитым лицом. Даша держала её на плече головой вверх и прижимала ладонью к спине. Савина отметила куклу, потом отметила, как её держат, и не стала об этом думать.

Гриша Ветров вышел в куртке, застёгнутой до подбородка, руки крест-накрест на груди. Когда Зуева протянула ему одеяло, он сказал «не надо» и сел на подножку скорой лицом к лесу. Солнце уже пригревало.

Ксения Рощина, восемь лет, спускалась, держась за руку сестры. Настя, двенадцать, крепко вела её под локоть. На асфальте Ксения подняла голову и спросила медсестру — громко, звонко, как спрашивают маленькие:

— А мама приедет?

— Конечно, приедет, солнышко. Уже едет.

Несколько голов повернулось к Ксении. Савина видела это отчётливо: дети, которых уже рассадили по машинам, повернулись на её голос. И отвернулись не сразу.

Маша Орлова вышла предпоследней из детей. На ступеньке она задержалась. Палыч коснулся её плеча, она не заметила. Внизу она сделала два шага в сторону, к Ксении, которую ещё не успели увести, и взяла её за руку. Два пальца под манжету, на запястье. Потом тыльная сторона ладони к шее девочки, под челюсть. Всё заняло, может быть, четыре секунды.

— Её первой, — сказала Маша медсестре. — Руки холодные. Она в прошлый раз… — Она остановилась. — Её первой посмотрите, хорошо?

Медсестра улыбнулась.

— А ты у нас доктор?

Маша не ответила. Посмотрела, как Ксению сажают в машину, и пошла к своей.

Последней из автобуса вышла Вера Павловна с Серёжей на руках. На верхней ступеньке мальчик завозился.

— Сам, — сказал он.

Она поставила его. Ступенька для трёхлетнего была высокой. Серёжа шагнул, нога ушла в пустоту, и он упал вперёд, на ладони, на асфальт. Не заплакал. Сел, посмотрел на свои ладони — содранные, в мелком песке, — и Савина увидела у него на лице не испуг и не обиду, а злость. Взрослую, усталую, тяжёлую. Он один раз ударил кулаком по асфальту. Потом встал сам, не взявшись ни за чью руку.

Палыч опустил ладонь ему на панамку.

— Шестнадцать, — сказал он.

И сел на ступеньку автобуса, как будто у него кончились ноги. Посидел. Закрыл лицо руками.

— Все? — спросила Савина.

Он отнял руки от лица и посмотрел на неё снизу. Глаза были сухие.

— Все, — сказал он.

* * *

Она отошла к своей машине и открыла блокнот на капоте.

Время. Место. Положение автобуса. Двигатель работал. Внешний вид — чистый. Состояние — визуально удовлетворительное, видимых травм нет, кроме ссадин у Ковалёва С. при падении со ступеньки (при ней). Коренёва — вопрос о числе и годе. Сорокин — ошибка с ключом зажигания. Гарин — рукопожатие.

Она подумала и написала отдельной строкой: «Про родителей спросила одна».

Потом, ниже, мелко, для себя:

«Крайнов — на Савельева. Литвинова — на Данилова. Литвинов — ни на кого. Ковалёв — на Орлову».

Она не знала, что с этим делать. Записала, потому что так учили: записывай, пока не знаешь, что это значит, потом будет поздно.

Чистый автобус. Пять суток в лесу так не выглядят. Пять суток где-то под крышей: гараж, ангар, шланг. Кто-то держал шестнадцать человек пять дней и потом вывез их на то место, откуда взял. Кто-то, кто знал, где стоит патруль и когда он снимается. Патруль с моста сняли в четверг, когда поиск ушёл вниз по реке. Мысль была рабочая и неприятная, и Савина записала её одним словом: «Пост».