Туман рассеялся, и Алиса осталась одна в бесконечном коридоре, освещаемая только собственным слабеющим свечением. Она посмотрела на свои руки – голубой свет действительно мерк, угасал, и вместе с ним угасало ощущение себя. Она чувствовала, как память утекает куда-то, как тает образ мамы, как забывается запах дома, как стираются лица друзей.
Вдалеке, в темноте, зажигались новые огоньки. Это приближались другие обитатели подземелья. Другие её страхи. Другие она. Они шли к ней со всех сторон, светящиеся, безмолвные, и в их пустых глазах отражалась та же бесконечная тьма, что окружала их всех.
Они приближались медленно, плыли над каменным полом, не касаясь его ногами. Алиса насчитала семь фигур, потом сбилась со счёта – они появлялись из темноты одна за другой, словно прорастали из стен. Маленькие и большие, прозрачные и почти плотные, в разной одежде, с разными лицами, но всех их объединяло одно – это была она. Разная она. Та, которой боялась, которую прятала, о которой старалась не думать.
Самая высокая подошла первой. Подросток лет шестнадцати, с длинными спутанными волосами и тёмными кругами под глазами. На ней была школьная форма, которую Алиса носила два года назад, только вся изодранная, в грязи, словно девочка долго где-то ползала.
– Привет, – сказала старшая. Голос у неё был хриплый, прокуренный, хотя Алиса никогда не курила. – Я – та, кем ты станешь, если не перестанешь бояться. Вернее, одной из версий. Той, где ты сдалась. Перестала выходить из дома. Перестала разговаривать с людьми. Сидишь в тёмной комнате и ждёшь, когда всё закончится.
– Этого не будет, – прошептала Алиса.
– Будет, – усмехнулась старшая. – Уже было. В параллельной реальности. И в другой. И ещё в десяти. Мы все – ты. Проигравшие версии. Те, кто не справился.
Из темноты выплыла маленькая, лет пяти, в смешной пижаме с зайчиками. Она держала в руках истрёпанного плюшевого медведя без одного глаза.
– А я боялась, что мама уйдёт и не вернётся, – пропищала малышка. – И она ушла. Насовсем. Я осталась одна в кроватке и плакала три дня, пока не кончились слёзы. А потом меня забрали сюда.
Алиса хотела сказать, что мама никуда не уйдёт, что это неправда, что всё будет хорошо, но слова застревали в горле. Малышка смотрела на неё своим единственным глазом, и в этом взгляде было столько боли, что Алиса не выдержала и отвернулась.
– Не надо, – сказала ещё одна. Эта была примерно её ровесницей, только одетая в какое-то странное бабушкино платье в цветочек. – Не надо обещать того, чего не знаешь. Мы все здесь, потому что наши страхи сбылись. Или могли сбыться. Какая разница? Результат один.
Они окружили её плотным кольцом. Алиса чувствовала их холод, их дыхание, их бесконечную тоску. От этого можно было сойти с ума, но она уже была в аду, в своём личном аду, и, кажется, здесь с ума не сходили – здесь просто существовали, вечно, без надежды на избавление.
– Что мне делать? – спросила Алиса в пустоту.
– Ничего, – ответили хором все версии. – Теперь ничего не надо делать. Ты просто будешь здесь. Ходить по коридорам. Смотреть на банки. Вспоминать свои страхи. А когда вспомнишь все – начнёшь сначала. Это и есть наша жизнь.
– Но я не хочу так!
– А кто тебя спрашивает? – повторила недавнюю фразу девочка с косичками, снова появляясь из толпы. – Ты сама выбрала. Слабо прочитать? Оказалось, не слабо. Ты дочитала до конца. До самого-самого конца. И вот он – конец. Бесконечный. Навсегда.
