Соцгород-16 - страница 7

-

Болото. Овраги.

-

А это значит, к вам даже чужая мышь не проскочит. И тогда возникает мысль: кто-то из своих гадит. Плохая мысль. Но, думаю, ее вы в первую очередь рассматривали.

-

Правильно, товарищ подполковник. И, если честно, я не склонен от нее отказываться.

-

Есть кто-то на подозрении? Хотя нет, не говорите. Я хочу незамыленным взглядом посмотреть. А потом сверить мои мысли с вашими и следователя. Мы сейчас куда? В город или в часть?

-

Мы в пансионат. Это, так сказать, общая территория города и части. Разместим там вас по высшему разряду. Следователи тоже там живут, но именно в пансионате, а вы в охотничьем доме будете жить. Люкс по местным масштабам.

Они вернулись в машину и продолжили путь. Вскоре догнали второй УАЗ, обогнавший их во время перекура.

-

А вы сами откуда, товарищ начштаба? – поинтересовался Осинский. Ему послышался оттенок пренебрежения в том, как полковник описывал местный элитный охотничий дом.

-

Из Москвы. А вы?

-

Из Гданьска.

-

Поляк?

-

Да. Но это, как говорит мой шеф, не мешает мне быть русским офицером.

-

Вот откуда у вас такой странный выговор. Хорошо по-русски говорите.

-

Но я же не вчера сюда приехал. Сначала с тридцать девятого до сорок четвертого в Союзе жил, потом воевал в Войске польском, потом три года после войны служил на родине, в сорок девятом-пятидесятом служил в охране генконсульства ПНР, жил в Москве. Потом, с конца пятидесятого, меня к себе на службу министр обороны Польши взял. С пятьдесят седьмого перевелся за шефом в Советскую Армию. С тех пор я советский офицер и гражданин Советского союза.

-

С Рокоссовским, получается, служите?

-

Да. И считаю это величайшей честью для себя.

Несмотря на нескрываемое высокомерие, полковник Казанцев понравился Осинскому. И даже то, что он это высокомерие не скрывает, понравилось. Так лучше, чем презирать тайком, а в глаза улыбаться. Его можно в случае чего брать в союзники. Но, все равно, нужно присмотреться. Начштаба, как показалось Яну, был честным и перед собой, и перед окружающими. Наверное, для начальства не очень удобный, но очень надежный человек. Он был старше Осинского лет на восемь-десять. Явно воевал. Пока Осинский размышлял над личностью начштаба, тот после долгой паузы спросил:

-

А сколько вам лет, подполковник? Говорите, воевали, а выглядите совсем мальчишкой.

-

Тридцать пять. Я с пятнадцати лет в армии.

-

Сыном полка или исправил год в метрике?

-

Подтер чуть-чуть и превратил 1928 в 1926.

-

Поверили?

-

Нет. Но я был очень убедителен. Комбриг еще под Рязанью, в лагере формирования, сказал, что домой меня отправит. Я сказал, что этого и добиваюсь. Просто без них мне до дома не дойти. Дом-то в Гданьске. Ну а к Гданьску я был уже сержантом, командиром экипажа и очень ценной боевой единицей. И комбриг уже передумал отправлять меня домой. Так я и докатил на своем танке до Берлина и Лабы.

-

Ранения есть? Награды?

-

Всего хватает. И горел в танке три раза. Два по мелочи: и сами, можно сказать, не пострадали, и машину сохранили. Раз, после переправы через Одру, машину потерял, но это вообще отдельная история. А при первом штурме Варшавы, я еще стрелком-радистом был, так шарахнуло, что почти полгода в госпитале провалялся, два месяца из них без сознания. Из советских у меня с войны только одна награда. Польские есть: две медали и два ордена. А вы где воевали?

-

От Ржева до Буга через Курск. В артиллерии. А после Буга там же, где и вы. На Магнушевском плацдарме. И во всех штурмах Варшавы участвовал. Потом тоже ранен был и Гданьск не брал. Вернулся на фронт в середине апреля и уже прямиком на Берлин.