Читать онлайн Емельян Марков - Списание

Моя родина там, где моя библиотека.

Эразм Роттердамский

Москва – порт пяти морей.

Сталин

1.1

Я искал связь с Центром. Оттуда должны были прислать связную, для того чтобы мы с ней создали легенду, для которой всё было готово. Шпион без легенды способен свалиться на самое дно. Не лечь, а свалиться. Возле церковных ворот можно наблюдать таких шпионов. Диоген Синопский говорил, что калекам подают, а философам нет, потому что калекой рискует стать всякий, риск же стать философом обычно сводится к нулю. Вопрос повисает: всякий ли способен стать шпионом? К шпионству склоняет как раз дефицит легенды. Если у человека уже есть легенда, шпионство ему ни к чему. Но если и в шпионство пал, но легенду все равно не обрел, это проблема. Поиск легенды гонит к церковным воротам вместе с покоробленными листьями. Поиск легенды вроде попутного ветра. Возле церковных ворот каждый становится живой легендой. Не калекам, а просто нищим без видимых увечий подавать заманчивее. Милостыня легендарна. Одновременно стать живой легендой боятся, откупаются от этой перспективы мелочью, оставляют эту честь нищим. Хотя нищие – сплошь провалившиеся шпионы. Все про них знают, что они шпионы. Казалось бы, кто мне мешал создать легенду? Но я к тому же не помнил пароля. Если бы там, в Центре, знали, с кем связались! Проблема еще в том, что я сам уже не хочу быть шпионом. Надеюсь, что обо мне как-нибудь там, в Центре, забыли, что мои услуги им больше не нужны. Каково мое задание? Я толком не знаю, каково мое задание. Не помню ни задания, ни пароля. У меня ужасная память. Она меня постоянно ужасает, ужасает днем, ужасает ночью.

Когда я работал сторожем храма, на меня постоянно выходили. И не только в храме. Я тогда не понимал, что бы это значило. Мы с приятелем моим Глебом Жокиным пили пиво с утра в кафе. Вот подступает ко мне совершенно отчаянная с виду женщина. Говорит сначала моему приятелю: «Ты отойди! Ты мне не нужен. А вот он…» – и смотрит на меня внимательно. Плотная, коренастая, в мужском плаще, с короткой стрижкой, широким лицом, огромными черными глазами. Что она во мне различила, что у меня было словно бы на лбу написано? Какой пароль? Только рассказала мне она, что мать свою из окна спихнула. Я ей что-то пытался советовать. Но ей не советы от меня нужны были. Я советую, а она смотрит пристально и не очень-то слушает. Потом отошла.

Приятель меня успокоил:

– Тетка явно не при делах. Да и брешет, похоже. Было бы на самом деле, ничего она бы тебе тут сливать не стала. Или с головой не дружит, или понравиться тебе захотела. Хотя одному другое не помеха.

– Понравиться? – изумился я.

– Ну да, дамы чувствуют, чем тебе можно угодить. А такие вот, с заскоком, этого даже хотят.

– То есть она мне сейчас угодила?

– А то. Вон ты в какой восторг пришел.

– В восторг?

– Ну да, – поморщился приятель.

Думаю, он приревновал, ему хотелось, чтобы эта странная женщина ему захотела понравиться таким вот диким способом.

1.2

Долгое время я утверждал, что могу дать женщине небывалое. Какое-то небывалое счастье. Первой в своей способности дать огромное счастье я признался малознакомой девушке со старшего курса циркового училища. Даже не знаю, кем она была, возможно, жонглершей, но точно не клоунессой.

Хотя я всегда идеализировал клоунесс. Первой моей женщиной была клоунесса. Конечно, она оказалась не клоунессой по призванию, а просто заводной девчонкой, она ушла на первом же курсе, бросила разом и меня и училище. Связавшись со мной, она поняла, что такое клоун и что такое цирк, и, как поняла, сразу ушла.

Другая полупрозрачная клоунесса была моей подругой. Мы пытались с ней что-то придумать, но сразу начинали смеяться: ну какие мы любовники? А почему нет? Мы сами не понимали, но взаимная клоунская нежность не пускала нас друг к дружке. Мы не могли осквернить то цирковое чудо, которое объединяло нас. Правда, эта полупрозрачная клоунесса тоже ушла из училища, ушла горестно и обрадованно одновременно. Клоунесса уходит без последствий, была она, и нет ее, и больше она не появится никогда, и это самое суровое последствие. Клоунесса – это вообще нонсенс, клоун смешон, когда он одинок. Она верила в меня, клоуна, как в прекрасного принца, верила в меня как в клоуна, но совместить эти две картинки не смогла, или я не допустил их совмещения. Она была слишком чиста и полупрозрачна, а я искал тогда в женщинах зловещие черты, я искал в женщине последствия.

1.3

В той со старшего курса, малознакомой, наверное, были зловещие черты, или обстоятельства накладывали их ей на лицо. Я вывел ее с дискотеки в сквер. Она отказывалась сначала со мной выходить, но я поклялся, что не прикоснусь к ней. Может быть, ее привлекла перспектива нарушения мной клятвы.

Мы вышли в сквер, сели на лавочку. И я ей открылся. Сказал о счастье, которое способен предоставить женщине, огромном, непомерном счастье. О женственности своей души и одновременно о своей врожденной доблести. Я говорил долго, сам удивлялся и восторгался тому, что говорил. «А теперь иди! – заключил я. – Я держу свое слово. Без твоего желания я не прикоснусь к тебе, не покушусь на тебя».

За все время моей речи она ни разу не взглянула на меня. В рассудительном недоумении она встала и пошла, я глядел ей вслед со страстью. Через пятнадцать минут я видел, как она сурово целуется с каким-то акробатом. Вот эта суровость и взыскуема женщиной, а я для этой суровости никогда не был пригоден.

Она целовалась с Минотавром. Мрачно он склонил к ней свои рога. У него сразу есть рога. Не надо наставлять. Это чается женщиной, верность Минотавру, верность, которая печальней измены.

Минотавр всегда ждет в стороне, когда такое говоришь на свидании, что я говорил. Спокойно дожидается, дышит медленно своими твердыми, как его рога, ноздрями. Зачем Тесей его выпустил? В знак именно этого траура он поднял черные паруса, а не потому, что потерял белые. И отец понял это, когда увидел траурные паруса, понял, что его сын выпустил в мир Минотавра. Солнечный старик не смог такой новости вынести и под тяжестью скорби упал со скалы в прозрачные волны.

Зачем же Тесей его выпустил? Они договорились. Я вижу, как Тесей его выпускает. Минотавр вывел Тесея из лабиринта к медной двери, а Тесей его через эту медную дверь выпустил. А как выпустил, сразу понял масштаб свершившейся катастрофы. Но поздно.

Вот и не заладилось с Ариадной. Потому что все с беды началось, с мировой беды. Потому что, куда идет Минотавр, там сразу образуется лабиринт. И я рассуждал о свойственном мне счастье в обстоятельствах учрежденного Минотавром лабиринта. Старшекурсница отдалась Минотавру, а я предался лабиринту.

То гигантское счастье, являющееся моей способностью – я так рассудил поначалу, – предназначено трибунам цирка. Только трибуны способны его вместить и разместить. Но нет, на практике я понял, что сам цирк не вместит моего счастья. Мое счастье здесь вызовет не радостный смех, а негодование. И я унес свое счастье из цирка. Теперь я его приволок в библиотеку.

1.4

С Глебом Жокиным мы вместе учились в цирковом. Он был фокусником. Мы раздваивались, как некий один человек, как Иеремия и Артур в «Замке», который мы читали с Глебом синхронно. И цирковое училище мы бросили сообща.

Он мне постоянно внушал, что я совершенно не смешной клоун. А он, наоборот, потешный фокусник. Клоун оставаться несмешным не имеет права, а фокуснику непозволительно быть смешным, соответственно мы училище и бросили вместе. Действительно, получилось из-за нашего скоропалительного, юношеского по сути двойничества так, что я, клоун, выходил на арену загадочно и плавно, как фокусник, он же, фокусник, выбредал нелепо и нескладно, как клоун. Двойничество сослужило нам дурную службу. Единственное что мы в нем снискали, это двойное распутство и двойное же самоограничение. Такая двойственность разрывала нас на части, и мы пеняли друг на друга, что, дескать, ты виноват в моих падениях и в моих неудачах. Мы тыкали друг в друга пальцем и доходили до взаимной ненависти, взаимного презрения, а в обоюдных издевках просто плескались, как два младенца в одной ванне. Мы думали, что объединяет нас общее проклятие, потом выяснилось, что объединяет нас общая юность, выяснилось, когда она неохотно, медлительно, но прошла.

Издеваясь, уже после отчисления, я его просил достать кролика из цилиндра. Он рылся в кармане и вытаскивал шиш. И так всякий раз. Помню, как он с нашего общего похмелья на свои красные ручищи натягивал белые перчатки фокусника. Непонятно зачем. Это было не столько смешно, сколько жутко. Он словно бы безотчетно, машинально готовился к цирковому представлению. До вечера он глотал стаканы с пивом, как шпаги, а огонь не извергал, а держал в себя, раскалялся докрасна и тлел на этом огне изнутри. Из мшистых ноздрей его вытекал дым. Больше он был в душе факиром, чем фокусником. Хотя однажды он достал из кармана не шиш, а кролика, правда игрушечного, и сразу свернул ему голову. Все-таки Глеб был талантливым фокусником, знал толк в прикладных чудесах.

Но я мечтал, чтобы мой двойник был Минотавром. Когда Глеб раскалялся изнутри и дымил ноздрями, когда он молчал печально и свирепо, как бык, я надеялся, что он Минотавр. Я верил в него как в Минотавра.

Ведь если он Минотавр, то я Тесей, я герой и полубог, а ответственность за мою некоторую безнравственность лежит на двойнике моем, на Минотавре. Ведь Минотавр он двойник Тесея. Потому Тесей и выпустил его тайком в мир, сказав всем, что убил монстра. Если бы он убил своего кошмарного двойника, он сам бы потерял привилегии солнечной стороны, потерял равновесие светотени.

И я тоже пытался постоянно выгнать Жокина в мир ради собственной безответственности и собственной полубожественной неги. Но Жокин так просто не уходил. Другие фокусники практикуют фокусы с исчезновением, а Жокин медлил с этим фокусом. Он умел исчезать, как настоящий фокусник, но всегда ужасно медлил со своим исчезновением. Я понимаю, он ждал того момента, когда я перестану его исчезновения ожидать, когда я при его исчезновении вздрогну от неожиданности и внезапного одиночества. Но я был начеку, и он не мог подловить меня. Чтобы меня подловить, меня надо было довести до отчаяния, мне надо было отчаяться в его уходе и сокрушенно смириться с его вечным присутствием. И когда это все-таки происходило, тогда только он вдруг исчезал. Исчезал столь неожиданно, что я протягивал ему вслед руку.

Всё так, но… Он не был на самом деле Минотавром. Пусть он претендовал на мою солнечную сторону, постоянно заступал на нее. Но казалось уже, он сам хотел, чтобы не он, а я стал Минотавром. Но это невообразимо. И он меня презирал. Презирал за то, что, в принципе, он-то в любое время Минотавром может стать, может ходить по кромешным лабиринтам в таком же кромешном одиночестве. А я нет, я не могу. Я начинаю гундить.

На днях он мне предъявил неожиданную претензию. Я ему позвонил после большого перерыва, и он мне вдруг напомнил.

– Ты помнишь, – говорит, – в училище у кого-то что-то пропало? Уж не помню, у кого и что. Это не имеет значения. Важно другое. Стали проверять у всех сумки. Предложили добровольно предоставить свои сумки для осмотра. Я с омерзением отворил свою сумку. Мне разве что было чуть-чуть стыдно за те знатные ништяки, которые в ней залежались с прошлых лет. В остальном мне было все равно: пожалуйста, шукайте. Ты же нет! Ты сказал: «Думайте, что хотите, но свою сумку я вам обыскивать не дам».