Списание - страница 2



– И что? – ответил я Глебу. – Правильно, что не дал. Я бы и сейчас не дал. Только я правда совершенно не помню этого случая.

– То, что ты не помнишь, – помолчав, ответил Глеб, – это особенно показательно для тебя. Если бы ты хотя бы помнил…

– Тебе, фокуснику, вольно распахивать сумку, – возмутился я, – все равно там ничего не найдут. Это ведь часть твоего трюка. А у меня, клоуна, грань между реквизитом и живой плотью зыбкая. Я отстегиваю суконный язык, снимаю пластмассовый нос и кладу их в свой потертый саквояж, словно проглатываю. Потребовать у меня предъявить сумку на обыск – это все равно что заставить меня засунуть два пальца в рот и извергнуть все проглоченные мною поролоновые пирожные. Как ты не понимаешь? Это же вопрос чести.

Но мои клоунские уловки на Глеба больше не действовали. А точнее, они на него не действовали никогда. Его презрение к ним всегда граничило с отвращением. И где там, между отвращением и презрением, у него помещалась нежность ко мне, я никогда не понимал. Но нежность была. Впрочем, нежность фокусника – это тоже часть его трюка. Наверное, он от нее страдает. Страдания фокусника для меня всегда оставались непостижимы. Я рву на себе рыжий парик, плачу искусственными, зато обильными слезами, я расплескиваюсь разноцветными кляксами, я лежу в акварельной луже навзничь и грежу белым мрамором пещер цирковой насмешки. Но на контрасте со своей внешней расхлябанностью, распоясанностью. Фокусники страдают, думаю, по тем же цирковым причинам, но совершенно иначе. Это страдание с исчезновением. Была, например, нежность – и нет ее. Потом по неуловимому мановению пальцев она опять является. И часы тикают. Клоуна тиканье часов сбивает с ног, толкает в радужную лужу; фокусник, наоборот, ходит в такт с часами, и нежность его под стать часовой. Есть – нет. Есть – нет. Тик-так.

Попервоначалу я мало что из этого разговора понял. Почему именно то, что я позабыл этот инцидент с кражей, для меня особенно показательно? Я понял только то, что Глеб подразумевал мою брезгливость перед злом, точнее, мою неспособность разделить зло поровну со всеми, унизиться вместе со всеми. И я смел еще требовать от людей праздника! Чтобы получить от людей праздник, надо унизиться вместе с ними, точнее, разделить общее унижение, общий позор. А я не способен был разделить общий позор ради общего праздника. Это имел в виду Глеб. И то, что я забыл – сейчас до меня доходит, – сильно усугубляет мою вину. То есть, если бы я помнил, это означало бы, что я хотя бы извлек урок общего позора, не разделил, но хотя бы урок извлек. А я и урока не извлек! Весь позор, всю боль отверженности я пытался переложить на бычьи плечи Глеба. Но он не понес эту кладь. Он сбросил ее к моим ногам и ушел налегке. А я остался перед этим страшным грузом с мыслью: на кого бы еще его взвалить? Ведь кто-то должен его нести. Для того и нужен двойник, чтобы нести это. Одному человеку не справиться. А я бы нес его солнечную сторону. Можно подумать, что солнечную сторону нести легче! Настоящий Минотавр понимает, что нет. Он понимает, что договор с Тесеем для него взаимовыгоден. Взаимовыгоден во многих отношениях. Когда знаешь, что кто-то несет твою светлую сторону, это ведь так удобно. Глеб не понял этого. Глеб отказался от роли Минотавра.

Глеб Жокин. Имечко для иллюзиониста тоже не самое подходящее. Скорее подходит силачу или силовому гимнасту с колонной из пятерых на плечах, и у всех снизу доверху одинаковые малиновые безрукавки.