Списание - страница 2
– И что? – ответил я Глебу. – Правильно, что не дал. Я бы и сейчас не дал. Только я правда совершенно не помню этого случая.
– То, что ты не помнишь, – помолчав, ответил Глеб, – это особенно показательно для тебя. Если бы ты хотя бы помнил…
– Тебе, фокуснику, вольно распахивать сумку, – возмутился я, – все равно там ничего не найдут. Это ведь часть твоего трюка. А у меня, клоуна, грань между реквизитом и живой плотью зыбкая. Я отстегиваю суконный язык, снимаю пластмассовый нос и кладу их в свой потертый саквояж, словно проглатываю. Потребовать у меня предъявить сумку на обыск – это все равно что заставить меня засунуть два пальца в рот и извергнуть все проглоченные мною поролоновые пирожные. Как ты не понимаешь? Это же вопрос чести.
Но мои клоунские уловки на Глеба больше не действовали. А точнее, они на него не действовали никогда. Его презрение к ним всегда граничило с отвращением. И где там, между отвращением и презрением, у него помещалась нежность ко мне, я никогда не понимал. Но нежность была. Впрочем, нежность фокусника – это тоже часть его трюка. Наверное, он от нее страдает. Страдания фокусника для меня всегда оставались непостижимы. Я рву на себе рыжий парик, плачу искусственными, зато обильными слезами, я расплескиваюсь разноцветными кляксами, я лежу в акварельной луже навзничь и грежу белым мрамором пещер цирковой насмешки. Но на контрасте со своей внешней расхлябанностью, распоясанностью. Фокусники страдают, думаю, по тем же цирковым причинам, но совершенно иначе. Это страдание с исчезновением. Была, например, нежность – и нет ее. Потом по неуловимому мановению пальцев она опять является. И часы тикают. Клоуна тиканье часов сбивает с ног, толкает в радужную лужу; фокусник, наоборот, ходит в такт с часами, и нежность его под стать часовой. Есть – нет. Есть – нет. Тик-так.
Попервоначалу я мало что из этого разговора понял. Почему именно то, что я позабыл этот инцидент с кражей, для меня особенно показательно? Я понял только то, что Глеб подразумевал мою брезгливость перед злом, точнее, мою неспособность разделить зло поровну со всеми, унизиться вместе со всеми. И я смел еще требовать от людей праздника! Чтобы получить от людей праздник, надо унизиться вместе с ними, точнее, разделить общее унижение, общий позор. А я не способен был разделить общий позор ради общего праздника. Это имел в виду Глеб. И то, что я забыл – сейчас до меня доходит, – сильно усугубляет мою вину. То есть, если бы я помнил, это означало бы, что я хотя бы извлек урок общего позора, не разделил, но хотя бы урок извлек. А я и урока не извлек! Весь позор, всю боль отверженности я пытался переложить на бычьи плечи Глеба. Но он не понес эту кладь. Он сбросил ее к моим ногам и ушел налегке. А я остался перед этим страшным грузом с мыслью: на кого бы еще его взвалить? Ведь кто-то должен его нести. Для того и нужен двойник, чтобы нести это. Одному человеку не справиться. А я бы нес его солнечную сторону. Можно подумать, что солнечную сторону нести легче! Настоящий Минотавр понимает, что нет. Он понимает, что договор с Тесеем для него взаимовыгоден. Взаимовыгоден во многих отношениях. Когда знаешь, что кто-то несет твою светлую сторону, это ведь так удобно. Глеб не понял этого. Глеб отказался от роли Минотавра.
Глеб Жокин. Имечко для иллюзиониста тоже не самое подходящее. Скорее подходит силачу или силовому гимнасту с колонной из пятерых на плечах, и у всех снизу доверху одинаковые малиновые безрукавки.
Похожие книги
Емельян Марков – прозаик, поэт, драматург, музыкант. Вырос в среде неформальной советской богемы. Под столами, за которыми сиживали Венедикт Ерофеев, Леонид Губанов, Константин Васильев, прятался мальчик, подслушивая удивительные разговоры, смакуя карнавальные шутки. Кого-то отправляли в тюрьму, кто-то перемещался в сумасшедший дом, но праздник продолжался вопреки всему. Этот упорный праздник Емельян Марков стал выражать в своей прозе. Однако она ретроспективна только отчасти, в большей степени – устремлена в будущее. Все приобретенные в детстве и бесшабашной юности ценности Марков как бы вручает грядущему.
В первом издании роман назывался «Астра», впоследствии автором было решено переименовать свое произведение. Космические приключения в романе «Небо над цирком» происходят на Земле. Земная повседневность окрашивается фантастичными космическими тонами, события разворачиваются в экстремальном режиме чрезвычайных ситуаций. Члены династии космонавтов входят в конфликтные взаимоотношения с циркачами, уголовниками, юродивыми. Соединяют героев страсти, которые они сами не в состоянии вполне понять и соответственно – контролировать. Всё потому, что, по убеждению главных героев романа: «Мы и здесь, на Земле, в космосе».
Предельно откровенная исповедь человека, чья юность пришлась на 70-е годы прошлого века. Это поколение «пацанов», чьи самые лучшие годы прошли на разломе между эпохами. Читатель сопроводит героя на всем его пути – от обычного мальчишки с улицы в ленинградской «спальнике» до одной из видных фигур в постперестроечной питерской журналистике. Глухая тоска времен застоя, хаос «эпохи перемен», юношеская романтика, дружба, любовь, обращение к вере… Но автор при этом не скрывает и негативных моментов своей жизни, рассказывая о них с искренностью, тем более удивительной, что вся эта книга основана на подлинных фактах и повествует о реальных людях.
Сборник рассказов и фельетонов. Жизненные истории, литературный стендап, разговорчики на кухне. Как мы думаем – так и живем, эта книга об этом. Скрепы, традиции, привычки и «добрые советы» не помогают, а мешают принимать решения. Не подумала своей головой – теряешь любовь, здоровье, деньги, а иногда и жизнь. «Чудесное зачатие» и «Хочу на остров» – две книги на эту тему. «Чудесное зачатие», первая книга, «Хочу на остров» продолжает разговор. Автор сначала обсуждает тему, а потом показывает забавный житейский сюжет. Трагических и комических историй оказалось так много, что пришлось поделить их на два томика.
В течение долгого времени Восточной Римской империи удается избегать разрушений, непоправимых и страшных, которые уничтожили Рим. От Фритигерна, вождя алчных вестготов, Константинополь попросту откупается. Бесславная кончина Аттилы останавливает на его подступах полчища гуннов. Волна варваров не докатывается ни до Александрии в Египте, ни до Антиохии в приморской Сирии, ни до Эфеса и Смирны, Эдессы и Тира, Бейрута и Никомидии, этих жемчужин восточного ремесла и торговли. В отличие от Западной, Восточная Римская империя медленно, естественно и довольно спокойно проходит сложный путь внутренних преобразований, насильственно прерванных набегами варваров в западных римских провинциях, и превращается в могучее, в течение тысячи лет не побежденное средневековое государство с новыми, уже феодальными отношениями, пришедшими на смену рабовладению без огнедышащих потрясений и продолжительных войн внутренних войн, с хорошо продуманными и приспособленными законами, с философией, просвещением и культурой.
Пролив, который влияет на мировую экономику. Ормуз — это не просто узкий морской путь между Персидским заливом и мировым океаном. Это стратегический узел, где пересекаются энергия, торговля, финансы и геополитика. Каждый день через этот коридор проходят потоки нефти и газа, от которых зависят рынки, промышленность и экономика крупнейших стран мира. Любой кризис в этом регионе способен изменить цены на энергоресурсы, стоимость перевозок и стратегию глобальных компаний. Книга раскрывает скрытую архитектуру мировой экономики: как морские маршруты становятся инструментом власти, почему контроль над проливами определяет баланс сил и как санкции, новые технологии и энергетический переход меняют будущее мировой торговли.