Теперь ты сам - страница 7

- Заткнитесь, козлы, вам же за ним дальше бежать придется, если он услышит.

Шум стихает, Толик стоит на коленях, а за его спиной уже стою я, держа в руках самый большой обломок бетона, который разыскал в коробе. Я замахиваюсь – и вот тут-то все, что нужно, промелькивает перед моим внутренним взором. Правда, не вся жизнь, а лишь этот последний эпизод, который может оказаться последним в цепи воспоминаний.

Все обстоятельства происходящего напоминают параметры задачи, которую решает школьник, студент, инженер: задание-способ-решение. Дано: меня гоняют бандиты, которым известно, где я живу, и которые запросто узнают мое имя, имена и адреса родных, друзей и вообще всех, кто со мной имеет хоть малейшую связь. При этом ни я, ни бандюки не сомневаемся, что моя жизнь в данной задаче не ценится никак, а потому будет прервана в процессе сокращения одноименных знаков. Но моя задача как раз в том, чтобы уцелеть самому и не дать посторонним столь радикально вмешаться в мою жизнь. Решение задачи: только убийство и обязательно всех, кто знает обо мне.

Говорят, что слово «убийство» вызывает в человеке какой-то внутренний протест, поэтому даже политики и профессиональные убийцы предпочитают говорить «устранение», «нейтрализация», «ликвидация», хотя и сами, и их собеседники прекрасно понимают, о чем идет речь. Так вот, меня это слово никак не потрясло, я просто отгородился от него более мощным «надо». Надо – иначе устранят меня, надо – иначе нейтрализуют моих детишек с бывшей женой, надо – иначе ликвидируют соседей. Словом, «надо» – это то слово, с которым выросло мое поколение (очевидно, последнее, в ком подобный призыв можно считать генетически запрограммированным).

«Надо» – и мы работали внеурочно, ехали на картошку, единогласно голосовали. «Надо» – и мы расставались с любовью, оставались в постылой семье, оговаривали друзей и незнакомых. «Надо» говорило начальство, партия, жены, друзья, сами себе, а рефлекс срабатывал каждый раз одинаково – мы отвечали «есть!» и корячились до полного выполнения такого нужного задания.

Вот это «надо», созревшее в мозгу гораздо быстрее, чем кусает комарик, и подняло меня из короба, сделало шаги бесшумными, замах решительным, а сердце бесчувственным. Я ударил наотмашь, целясь в затылок, но в последний миг Толик слегка отодвинулся и каменюка упала ближе к виску, отбрасывая тело в сторону от люка. Страшный хруст кости, тягостное мычание, выпускающее последний воздух из уже мертвой груди, быстрые подергивания рук и ног – пять секунд, и человека больше нет. Тело, набор мышц, мясо, труп – все, что угодно, но уже не человек. Вот так просто – раз, и нет человека, а те, кто будут рыдать над гробом, будут обманывать сами себя, видя в теле человека, его заботы и радости, надежды и ошибки. Пусть это такое дерьмо, как Толик (не знаю его, но почему-то уверен, что зла он натворил в тысячу раз больше, чем случайно сделал добра), но и по нему кто-то заплачет, хотя его уже нет…

Брысь, лирика и сентиментальность – из люка доносятся голоса друзей ныне покойного мафиози, и в голосах этих, лишенных обертонов из-за странного эха, полно страха:

- Толик, ты что, смотался, что ли? – это явно Малек.

- Толик, тут ни хрена не видно, лазы маленькие, мы лучше обратно полезем, - Гнедой.

Кричите ребята, кричите, я вам нынче не нянька, чтобы решать, кто где умрет. А умереть вам придется, «надо» еще не закончило работу. Стараюсь удержать себя от въезжания в ситуацию, прячусь за каменной стеной необходимости, а то не смогу даже придумать, как убивать. Но, наверно, так: первого камнем по голове и отбросить в сторону, а на второго сбросить кусок потяжелее. Судя по голосам, первым опять лезет Малек, этого я точно смогу пришибить и отбросить. Правда, даже в отстраненном состоянии, я не очень представляю, как буду хватать умирающего человека, куда-то дергать, удерживая его судороги, стараясь не испачкаться кровью, ощущая уход жизни… Поэтому я не сопротивляюсь, когда тело решает за меня: я хватаю половинку крышки и вертикально кидаю в люковую темень, лишь слегка разбавленную лучом фонарика.