Читать онлайн Гоша Прок - Теперь ты сам

Умирать в больнице - занятие неблагодарное. Ты уже никому не нужен, но вокруг тебя всё ещё много людей, которые делают вид, что ты важен. Они меряют давление, поправляют простыни, спрашивают, не болит ли. Болеть, впрочем, уже нечему - всё, что могло болеть, болело раньше.

Мне девяносто четыре. Возраст такой, что смерть уже не кажется трагедией - скорее сменой расписания. Я лежал и думал о том, что странно: всю жизнь боялся умереть, а теперь боюсь не успеть закончить одну мысль. Это не дело. Мысль должна быть завершённой, даже если тело - нет.

Москва за окном была тихая, аккуратная, почти стерильная. Такая, какой она стала за последние лет двадцать: с ровными тротуарами, правильными вывесками и людьми, которые смотрят в телефоны чаще, чем друг на друга. Я эту Москву знал, но она была мне уже чужая. Как город, в котором ты когда-то жил, а потом приезжаешь на юбилей - вроде всё знакомо, а поговорить не с кем.

Черное дуло пистолета смотрело мне прямо в переносицу. Сам пистолет я не слишком различал – старость не радость, слаб глазами стал, да еще спросонья. На душе особенно паршиво, даже по сравнению с обычным. В голове что-то бухает, в груди покряхтывает, мочевой почти лопается, но я знаю, что сам пописать (по-научному – помочиться) не смогу, придется ждать катетер. Прищурился и опознал пистолетчицу.

- Мариша, перестань пугать, дай хоть выспаться…

- Ну уж нет, Игорь Павлович, по времени Вы вполне можете быть обследованы согласно протоколу. Так что и давление зафиксируем, и общее состояние.

Мариша вообще-то медсестра, а в руке у нее дистанционный термометр, а уж что мне привиделось, вопрос ко мне, а не к ней. И вообще, все вопросы – к дежурному доктору, так положено. А я лежу в кардиологии большого больничного комплекса и, судя по моим ощущениям, и по лицам всего больничного персонала без исключения, готовлюсь в обозримом будущем покинуть эту грешную юдоль. А попросту – перейти в мир иной. Ну, столько лет оттоптал по твердой земле, пора и честь знать…

Интересно, конечно, какой он – этот иной, но я не тороплюсь – здесь, хоть и неприятно, но как-то привычнее. Делаю глубокий вдох, чтобы отпустить Марише дежурный комплимент, типа «Вы как бравая амазонка, с пистолетом в руке захватываете в плен мужские сердца». Но выдоха не получается – воздух вдруг заполняет всё тело, которое как воздушный шарик, взлетает в некие выси, не оставляя от меня ни клеточки, а только мысли и воспоминания. Ну-ка, ну-ка, по-е-ха-ли…

… И тут я почувствовал тело. Не своё.

Тело было настоящее, тяжёлое, уставшее, но живое. В нём что- то болело, но боль была не старческая - резкая, рабочая, честная. Я попытался пошевелиться - не получилось. Это меня испугало.

Я был не один.

В теле был ещё кто-то. Хозяин тела. Этого тела. Настоящий, первичный. Мужчина лет сорока с лишним. Владимир. Я ещё не знал имени, но чувствовал его - как чувствуют человека, рядом с которым сидят в темноте. Не видишь, но знаешь: он здесь.

Я понял главное почти сразу: я не могу ничего сделать. Я могу только смотреть.

Так начинается не новая жизнь. Так начинается наблюдение.

Хм, а что ж так не традиционно – ни ангелов, ни кого еще, туннеля не видно, да и тело вполне ощутимо. Мало того, тело это в центре физических воздействий – бьют меня по морде лица и пинают коленями в пах и ноги. Что за хрень? Ха, а я еще и отбиваюсь, вот кому-то кулаком в зубы угодил – самому больно.

Мотаю головой, открываю глаза (левый не очень открывается) – а на меня два бомжа или гопника, градация очень смазанная, пошатываясь, пытаются наскочить как молодые петушки.

- Сука, бабки гони!

- Убьем без жалости!

- Ты где живешь, пошли к тебе, всё сами возьмем!

Ну, и прочий классический бедлам. А я, вроде и не пьян, во всяком случае – не помню такого, рефлексы в порядке (наверно) и тело не связано алкоголем.

Да что там не связано – оно вообще как у молодого! Девяносто четыре – это почти паралич, скрипящие колени, замедленные рефлексы, не говоря уже о проблемах с почками, печенью, желудком и прочей требухой. А тут – аж молоденький и здоровенький. Чудеса…

Но какой бы здоровенький ни был, а драться я не настроен, поэтому агрессивно разворачиваюсь и мужественно драпаю, что есть сил в ногах. А сил оказалось достаточно, чтобы оставить далеко позади эту парочку, и за углом дома перейти на быстрый шаг.

Вот теперь давай-ка решим, что тут творится при моем непосредственном участии. На первый взгляд – я попаданец пока незнамо в кого и куда. Тело не слишком молодое, лет 35-40, но достаточно здоровое. И, в отличие от трафаретов попаданческой литературы (грешен, увлекаюсь), это тело не было мертвым в момент моего попадания.

- Эй, тело, - шепчу я сам себе, - слышь, ты кто?

Лучше бы я этого не делал. Или делал, но как- то понежнее, что ли… Потому что как с неба цистерна воды на меня рухнула – так и бьет по голове и плечам, не дает продохнуть, шатает и мотает. Мгновенно осознаю себя зрителем, поглощающим запоем тексты пятидесяти книг разных жанров, которые звучат одновременно через пятьдесят колонок, стоящих вдоль стены от пола до потолка.

– Эй, - кричу я, - тпру, стоять, заткнись, алярм, пошел нах, щас в морду…

И поток прекращается, словно обрезали. Кажется, в голове что- то осталось, но пока не разложилось по кучкам – если вообще когда-то разложится.

Но я словно слышу что-то, похожее на голос – незнамо чей и как:

- Пока я у руля, сиди, не дергайся. Будет время, поменяемся.

Вот это поворот! А где же выселение прежнего хозяина? Где временная симуляция амнезии? Где рояли, сверкающие свежим лаком, решающие за меня сотни проблем с прошлым и будущим? Ах, сегодня не завезли, понятно, а когда теперь новое поступление? Как, как вы сказали? Жэ Пэ? Понятно, спасибо. Жизнь покажет, значит.

Чтобы не путаться, где мои мысли, а где тоже мои, но из нового тела, буду свои изначальные, из бывшего 2024-го, обозначать так: ИП: и далее, пока не скажу, чего хотел. А то, что творит или думает это тело, будем относить на его счет – Владимира (В). Если, конечно, будут возникать непонятки с идентификацией.

Ну, погнали.

ИП: Как сказал мне мой новый внутренний голос, я сейчас на роли зрителя, который театр смотрит, но изменить не может. Ну и ладно, не очень-то и стремлюсь. Во всяком случае, пока не опознался, кто я и где, а также в какие годы. Хотя, больше всего похоже на уже пережитое – Москва, девяностые. Так примерно 94-96. Ну, кажется так. А точнее попозже пойму, это не так важно.

В: Я такой же, как вы – простой и незамысловатый. Родился, учился, пытался работать, а еще лучше – заработать. Но, как и у вас, ничего пока не получается. Может, в отличие от вас, я немного стал сдавать после 35, когда развелся, оставив Машке с Димулей и Жанночкой все, что имел. Конечно, чего считаться, мужик я здоровый, заработаю, комнатку сниму, на рынок выйду – времена были для челноков денежные. Правда, стать челноком я решился далеко не сразу, это женщины легко от профессии отказываются и переучиваются на кого хошь – хоть на бухгалтера, хоть на стриптизершу. А мальчиков советская власть воспитывала человеком мастеровым, профессия дороже всего была. Но победил я себя, сьездил пару раз в Турцию в большой компании, при своих остался, а прибыли нет.

Снова пытался, жительство сменил, друзей пройдошливых завел, но они одеяло на себя тянули, а я все при своих, а жить не на что. Потом и свои стали потихоньку таять, жил впроголодь, пообносился. На рынке стоял, тележки таскал, подворовывал помаленьку – слава богу, еще с юности учены: с работы только ленивый не носил ручки-карандашики, лампочки-мыльце. Но это и не сьешь, и не особенно-то продашь. Так, валяется дома, а прибыли никакой.

Вид у меня нынче довольно-таки бомжеватый, только без запахов. Я все-таки своей площадью располагаю, со всеми удобствами, хоть и на 3 семьи. А пить я почти не пью: с 50 грамм косею, кайфа никакого, а назавтра башка просто раскалывается. Так что, если ботинки начищу, то запросто сойду за обычного работягу, вкалывающего на заводе, а в остальном ничем от меня не отличающегося.

Хотя онто, как раз, чиститься не будет, незачем, рабочую косточку и так видно. А я с давности заметил, что люди то ли смотрят, то ли както так улавливают именно обувку, и за чистые ботинки готовы простить грязный костюмчик. А вот наоборот – чистое пальтишко и заляпанные штиблеты обязательно вызовут подозрение, какое-то внутреннее сопротивление. Поэтому в сумке, без которой я никогда из дома не выхожу, у меня, кроме документов, пары пакетов, красной лыжной шапочки (а обычно я хожу в синей), газетки и кое-какого инструмента, всегда лежит обувная щетка-губочка.

Зачем шапочка – спросите вы? Отвечу, открою душу: для маскировки. Когда стыришь что-нибудь, а уйти далеко не успел, то сменил шапку и, если тебя в лицо не приметили, то и не найдут. Никому в голову не придет, что незаметный цвет можно по доброй воле сменить на бросающийся в глаза. Меня такой стереотип мышления торговцев уже не раз выручал.

Вот и сегодня я шагаю в синей шапочке по Горбушке (кто не знает – это огромаднейший радио-видео-аудио-и-черт-знает-еще-какой рынок в Москве, где я и имею честь проживать). Делать мне здесь нечего, свои товары торговцы катают, стерегут и продают сами, все схвачено давным-давно, но чем-то нравится мне это столпотворение лохов и жуликов, контрабандистов и ментов, детишек и дедушек. И, конечно, порой можно стянуть что-нибудь, чтобы толкнуть за полцены, отойдя на 5 шагов. Товар у всех примерно одинаковый, наборы кассет, дискет и дисков тоже, разница в цене минимальная. Но завороженные огромностью пространства, покупатели шатаются часами, мечтая обрести нечто невиданное и загадочное.

Кажется, я свое уже обрел. Невзрачный лоточек, видеокассеты у которого навалены кучкой. Понятно, что только что произошла производственная авария – кто-то задел ящик с товаром, и он опрокинулся. Продукция на снегу, торговец матерится и судорожно делает три дела сразу: собирает, охраняет, следит, чтобы не свистнули то, что еще лежит на прилавке.

Ну, и дай ему Бог здоровья, а я уже приметил, что сзади, из-под полога выглядывает стопочка кассеток, аккуратненькая такая, как раз для случайного прохожего. Поэтому я непринужденно огибаю пострадавший лоток, не останавливаясь, сметаю в привычно расстегнутую сумку две кассеты (увы, одна мимо пролетела, совсем я сноровку потерял) и мерным солдатским шагом удаляюсь на соседний ряд.

Все! Теперь хоть торговец меня за грудки хватать будет, я ему невозмутимо покажу любой из сотни ларьков, где мог бы купить такую же, да нет, не такую, а именно ЭТУ кассету. Кстати, что там у нас? «Незнайка на Луне» – во влип-то! Нет, конечно, продать я ее сумею, но как-то неловко пачкаться из-за детской сказочки. Можно, однако, подарить ее детишкам, будет предлог в гости к бывшей зайти, все ж Новый год на подходе. Ну, да видно будет, а пока еще погуляю, авось, чего перепадет.

Вот ведь зараза какая, не зря говорили, что преступника тянет на место преступления – и получаса не прошло, как я опять на том же ряду оказался. Не думал, не гадал, ноги сами принесли. Однако тут дела крутые пошли: два качка как раз «моего» торговца за глотку берут. Тот и не отбрыкивается, что-то говорит, да и все, видать, действительно, виноват. Качки всю продукцию внимательно рассматривают, каждую кассету только что на зуб не пробуют, некоторые отдельно откладывают. Потом один собрал эти, отложенные и ушел куда-то, а продавец и второй качок стоят морда к морде и гость что-то такое втолковывает, что торговец на ногах не держится, так и норовит в снег присесть. Народ вокруг вначале тусовался, приглядывался, пока качки торговлю ломали, но когда явственно запахло убийством (а только так можно оценить мимику торговца), всех как ветром сдуло. Да и то верно, чего ради лезть на рожон – хоть перед качками, хоть перед ментами. Только я, дурак, хоть и поодаль, но наблюдаю, мы ж с торговцем почти сроднились – он мне подарок сделал.