Марина схватила пепельницу. Она была прохладной и неожиданно тяжёлой в руке. Она подошла к шкафу, занесла её, нацелившись на замок, но замерла. А что, если он вернётся и увидит? Что она скажет? «Я взламывала свой же шкаф, потому что мне кажется, что я не я»? Он точно повезёт её к врачу. Или в другое место. Она медленно опустила руку. Нет. Пока нельзя. Нужно быть осторожной. Он уже смотрит на неё как на больную. Нельзя давать ему повода усугублять это впечатление.
Она вернула пепельницу на место и снова села на кровать, чувствуя себя пойманной в ловушку. Квартира, её собственный дом, вдруг стала враждебной территорией, напичканной западнями и секретами. Каждый запертый ящик был как немой укор, как доказательство того, что от неё что-то скрывают. Или что она что-то скрыла от самой себя.
Ей нужно было поговорить с кем-то. Не с Сергеем. С кем-то со стороны. Кто знал её старой. Кто подтвердил бы её правду.
Мать.
Мысль об матери пришла сама собой, как спасительная соломинка. Мать не могла не узнать её. Не могла не увидеть перемены. Даже если бы Марина перекрасилась и сделала пластическую операцию, материнское сердце, материнский взгляд уловил бы подмену. Она всегда говорила, что чувствует Марину на расстоянии.
Марина метнулась в гостиную, к телефонному аппарату, стоявшему на трюмо. Старый, дисковый телефон, подарок Сергея – он любил ретро-вещи. Её пальцы дрожали, когда она сняла трубку и поднесла её к уху. В трубке раздались длинные гудки. Хорошо. Линия работала.
Она с замиранием сердца начала крутить диск, набирая знакомый, выжженный в памяти номер матери. Каждый щелчок диска, возвращающегося на место, отдавался в тишине квартиры оглушительным треском.
«Будь дома, мам, будь дома, пожалуйста…»
Трубку сняли почти сразу, на третьем гудке.
– Алло? – раздался знакомый, немного хрипловатый от возраста голос.
– Мама… – голос Марины сорвался, превратившись в сдавленный шёпот. Слёзы навернулись на глаза от одного звука родного человека. – Мама, это я…
– Марин? Дочка, это ты? Что случилось? Ты плачешь? – мать сразу уловила ноту паники в её голосе. Она всегда всё чувствовала.
– Мама, слушай, ты должна мне помочь… тут такое… я не знаю, что происходит… – слова вырывались пулемётной очередью, путаясь и накладываясь друг на друга. – Я проснулась сегодня… а я… я в зеркале не я! Ты понимаешь? Совсем другая женщина! А Сергей говорит, что так и было, что я всегда такой была! Но это неправда! У меня были светлые волосы, помнишь? Ты всегда говорила, что они как у бабушки…
Она замолчала, жадно глотая воздух, ожидая реакции. В трубке повисло молчание. Слишком долгое.
– Мама? Ты меня слышишь?
– Марина, – голос матери прозвучал странно, настороженно и устало. – Доченька, успокойся. О чём ты говоришь? Какие светлые волосы?
Ледяная стена начала медленно вырастать между Мариной и спасением. Нет. Только не это.
– Мама, ну как же… – она попыталась говорить медленнее, чётче, как с ребёнком. – Мои волосы. Они всегда были светлыми. Русыми. Я красилась несколько раз, но в основном они были светлыми. А теперь они тёмные. И короткие. И лицо другое. Совсем другое!
– Мариночка, – мать вздохнула в трубку, и этот вздох прозвучал как приговор. – У тебя с детства волосы тёмные. Густые, каштановые. Папа всегда шутил, что ты наша «маленькая цыганка». Ты о чём? Может, тебе плохо? Давление упало? Сергей рядом?
