– Отстань! Уходи прочь, улетай!
Но куда там напугать эдакую образину!
Не успела Ветла надумать себе ужасов, как из чьей-то клети выскочила кошка – и скок на птицу! Ворон тяжело вспрыгнул на голую берёзу, кошка за ним. И ну шипеть! Ну да Ветлае до них дела не было. Она припустила к родной избе и вскоре отворила калитку.
Светцов в занавешенных инеем окнах не горело. Свезло, стало быть – ушёл батька! Ветла нащупала в тайничке за наличником ключ, отперла замок и ввалилась в дом. Вроде на улице темень, а тут и вовсе хоть глаза выколи! Но Ветла и слепой бы не потерялась. Накинула крючок на петлю, чтобы никто не помешал, стряхнула тулупчик с плеч, бросилась к ларю со всяческой девичьей утварью. Отыскала завёрнутое в рогожу зеркальце – отцовский подарок. Затеплила лучинку. Добро!
И хотела бы – не забыла, что делать дальше. В точности выполнила наказ колдовки. Утвердила зеркальце на столе, села пред ним, взяла лучинку. В отражении девка сидит напугана! Бледна, глазищи – блюдца, уста алые, точно в лихорадке. Но то лишь отражение. Сама-то Ветла ничуточки не боялась! Лишь о милом думала.
– Где бы ни был, любый мой, в чужом краю, за морем, за горами, за Сизым лесом, в воде али в небе, на земле али под землёй, отзовись!
Тревожно взвизгнул за печкой сверчок, заскулил в трубе ветер. А после грохотнуло на крыше так, словно свалился откуда ни возьмись огромный ком снега, – и стихло. Сердечко у Ветлы так и зашлось, руки задрожали. Но голос был твёрд.
– Где бы ни был, любый мой, в чужом краю, за морем, за горами, за Сизым лесом, в воде али в небе, на земле али под землёй, покажись!
Словно бы огонёк лучины стал бледнее, а зеркало и вовсе затянуло рябью. Растаял бледный образ девичьего лица, растворился в непроглядной тьме. И там, в чёрной дали, будто бы зашевелилось что-то…
Девица не смела оторвать взгляда от чёрной глади.
– Где бы ни был, любый мой, в чужом краю, за морем, за горами, за Сизым лесом, в воде али в небе, на земле али под землёй, явись! Слово моё крепко, слово моё твёрдо. Зову тебя своею кровью!
С этими словами Ветлая расстегнула булавку, которой крепила убрус. На булавке сверкал махонький алый камешек – материно наследство. Но нынче заплатить придётся иной ценностью. Девка затаила дыхание и проколола палец, а после приложила его к стеклу. Один или два удара сердца ничего не делалось, а после отпечаток вспыхнул, как уголёк, и пропал. А по ту сторону стекла загорелся огонёк. И зазвучали шаги.
Словно кто-то ковылял из последних сил, подволакивая ногу…
Тук – и скр.
И вдругорядь: тук – скр, тук – скр.
Огонёк покачивался, приближаясь. Неровный, тусклый пламень. Казалось вот-вот пропадёт, а с ним вместе видение. Но: тук – скр, тук – скр… Ветла не смела моргнуть. Ещё маленько, самую чуточку – и разглядит того, кто несёт светец…
– Любушка… – наконец донеслось из-за стекла.
Голос был хриплым, словно глотку милого засыпало землёю.
– Скрад!
Она бы вскочила, выронила лучину да разбила зеркало на радостях, но словно неведомое колдовство сковало девицу. Она сидела пред зеркалом и едва дышала.
– Любушка… ты?!
– Я, милый, я! Жду тебя, богов молю, упрашиваю… Где ты, свет очей моих, радость моя, жизнь моя, где ты?!
Вот уже можно разглядеть лицо. Милый всё тот же – улыбчивый, высокий, широкоплечий! Златые кудри его вьются упруго, серые глаза сияют прежней любовью. Только голос словно бы чужой…
