– Любушка… – выдавил он. А после тук – и скр. И ещё на шаг приблизился. – Я… Не ведаю, где я. Темно… Потерялся… Только твой свет увидал – и вышел! Любушка, ждёшь ли меня?
– Жду, Скрад, любовь моя! Жду, как иссыхающая земля ждёт дождя! Жду, как ночь дня!
Он будто бы напротив сел. Подайся, девка, вперёд, и снова прильнут к твоим горячие уста! Но меж влюблёнными стояла невидимая преграда, и разрушить её не под силу было даже великому колдовству. Скрад протянул руку, и словно въяве ладонь опустилась девице на плечо. И холодна была та ладонь! Ветла хотела было шевельнуться, но милый упредил:
– Не оборачивайся, не то беда случится!
– Ты далёко, – прошептала она. – Нет беды страшнее… Возвращайся, милый! Что хочешь сделаю, что пожелаешь пообещаю, только возвращайся! Нет жизни без тебя!
– Не могу. Мочи… нет… вырваться.
Каждое слово он с усилием выталкивал из груди. И не верилось, что полный жизни улыбчивый Скрад за стеклом и тот, что говорил, – один и тот же.
– Я помогу! Как помочь тебе, Скрадушко, люба моя?
Он замер, прислушиваясь неведомо к чему.
– Слышишь? То стучат топоры. Рубят деревья для похоронных коробов…
– То тебе мстится, милый. Это сердечко моё горячее стучит, по тебе тоскует!
– Слышишь скрежет? То надвигают крышку на похоронный короб…
– Враки! То жернова на мельнице! Скоро печь хлеб к нашей свадебке!
– Слышишь? Ветлаюшка, жизнь моя, слышишь? Мёрзлая земля звенит – то лопаты ковыряют яму для похоронного короба.
– Неправда! То бубенцы на тройке лошадей. Ты сватов прислать обещал! – крикнула Ветла.
Обнять бы его покрепче! Вдохнуть запах ношеной рубахи, завизжать, когда жених оторвёт её от земли, запрокинуть голову, когда закружит. И небо, синее, бесконечное, закружится над ними быстро-быстро!
Ветлая и не заметила, как похолодело в избе, а дыхание у рта обратилось белым облачком.
– Возвращайся, Скрад! Возвращайся, заклинаю богами светлыми и тёмными! Пусть хоть кто, но воротит тебя!
Любый переменился в лице. Только что улыбался светло и ласково, а вдруг оскалился как зверь дикий и кинулся грудью на стекло. На миг почудилось – проломит! Зеркало покачнулось, но устояло, а Скрад прорычал:
– Спасайся, дурная девка! О своей защите богов моли, а меня забудь! Спасайся, спасайся!
Он бился, словно птица в окно, и зеркало пошло трещинами. Одна, вторая, третья.
– Спасайся, Ветлушка!
Девка сидела ни жива ни мертва. Как тут заметишь, что лучинка почти догорела? Трещины бежали по стеклу, и из них, как из прохудившегося корыта, сочился чёрный дым.
– Спасайся!
Зеркальце подпрыгнуло на столе.
– Спасайся!
Отломился и брякнул о пол кусочек стекла.
– Спасайся!!!
Через прореху в зеркале выпросталась костлявая рука в истлевших обрывках, потянулась к шее…
Лучинка обожгла пальцы. Девка охнула, выронила её, и изба захлебнулась во тьме.
Кто-то заколотил в дверь что есть духу. Раз, другой, третий.
– Ветла! Ветла! Ветлая, отворя-а-а-ай!
Девица охнула и… проснулась.
Меж ставней заглядывало холодное зимнее солнце. Девица задремала за столом да так, верно, до самого утра и просидела. В дверь колотил батька: нагулялся со свояком. А зеркало стояло разбитое.
