Читать онлайн Даха Тараторина - Ветлая

Даха Тараторина

Ветлая

«Как могу, подружки, петь?

Милый друг далёко;

Мне судьбина умереть

В грусти одинокой.

Год промчался — вести нет;

Он ко мне не пишет;

Ах! а им лишь красен свет,

Им лишь сердце дышит»1

– А ну брысь, пигалицы!

Ставни со стуком отворились, из окна по пояс высунулся дедко и ну браниться! Подруженьки прыснули и бросились наутёк.

– Мужик! Мужик! – хохотали они. – Стало быть, мужней тебе в этом году ходить, Ветлушка!

Ветлая бежала со всеми вместе, да сердечко от веселия не заходилось. Она гадала не от большой охоты, а потому только, что, коли опять дома сидеть да вздыхать, батюшка изведётся. Вот и носила она своё горюшко по деревне от избы к избе и вместе с прочими девками слушала под окнами. Считали так: коли окликнешь, и отзовётся хозяйка, не жди сватов до следующей зимы. А коли хозяин, то вышивай милому рубаху да готовь праздничный убор. Ветлае навроде везло: дедко, хоть и старше иного дуба в роще, но всё ж был мужем.

Когда взялись полоть снег, свезло вдругорядь – колечко девке в ладонь легло, словно не роняла она его в сугроб, а сразу в кулаке принесла. И башмачок, перекинутый через забор, тоже указал мыском от ворот. По всему выходило, что надобно ждать свадебку. А Ветлае тошно! Не от того, что суженый не мил и не от того, что страшно родные стены покидать. А от того, что тот, о ком все думы, вот уже год не присылал ни весточки.

Потому и снег скрипел дурно, и месяц светил тускло, и близящийся праздник Перелома не грел душу. Да и вся целиком Пеканька провались – Ветлая не заметила бы. Подружки знай шутят! Кто ледышку на соломенную крышу закинет, кто замычит ровно корова, кто рявкнет:

– Отворяй, хозяин, двери, неси яства да монеты звонкие, не то водою крыльцо обольём – костей не сосчитаешь!

Иные в самом деле отворяли да выносили пироги с киселём. Что уж, и сами, было время, таскались так по дворам в морозные ночи да, прикинувшись силою нечистой, запугивали сосельчан. Иные, напротив, гасили лучины и сидели тихо-тихо, дескать, нет дома никого. Испокон веков так повелось: кто от тварей Безлюдных откупается, а кто прячется. Но во враках сказывают, что и третьи бывают. Те, кто не робеет перед нечистиками и добром не делится, а выступает супротив да грудью защищает то, что дорого. Но таковые, верно, только во враках и остались.

С вечера по деревне ходили раздельно: девки с одной стороны, парни с другой. А к полуночи встречались на серединке, занимали избу, приготовленную намедни, да глядели, кто чего добыл. Вот тогда-то начинался пир! Пение, да пляски, брага да травяной взвар, печево да колбасы – праздник! А всего лучше, что помиловаться можно без родительского надзора. Ветле только миловаться было не с кем… Оно всякий бы рад красавицу приголубить: хороша собою была Ветла. Коса смоляная, очи что озерца, брови – два угольных росчерка, бёдра высоки, щёки мягоньки. Ну и что с того, что гордячка? Кто б на её месте нос кверху не тянул? Зато стан… Такого стана ищи – не найдёшь! Не шла – плясала! И всё плавно да текуче, хоть с ведром, хоть с корзиною на локте, хоть после жатвы. К тому ж была Ветла единственной любимой дочкой Головы, стало быть, и приданного за ней обещали немалого. Но с тех пор, как уехал торговать любый Скрад, девка с парнями словом перемолвиться гнушалась, не то что об руку ходить. Вот и нынче собиралась воротиться домой прежде, чем молодёжь сподобится на засядки. Однако ж всякая врака с чего-то да начинается, и эта началась с того, что проказливые деревенские парни не утерпели и поймали красавиц прежде, чем пришёл срок. Да не просто поймали, а надев страшные личины, вывернув мехом наружу тулупы да бренча трещотками. Шумной толпой они выскочили на узкую тропку аккурат девкам навстречу.

– От мы вас поймаем да утащим в Безлюдье! Ать!

Девки в визг! Нишка ломанулась в сугроб, да так в нём и увязла, Лала развернулась, да столкнулась с Ралкой, и обе завалились, Залушка упала навзничь. Ясно, и Ветла перепугалась. Побежали: кто направо, кто налево, кто и вовсе не разбирая дороги. А по глубокому снегу далеко ли убежишь? Снегу, надо сказать, в тот год навалило столько, что иной плетень потонул. И Ветла, пробираясь по целине, из сил выбилась почти что сразу. А уж вымокла от страха да усталости – страсть. Вот тебе и праздник! Лучше бы в самом деле сидела у печи да сердце бередила. Всяко спокойнее. Но деваться некуда и, едва оторвавшись от погони, девка принялась вытряхивать ворот и поршеньки2. Подняла очи – и обомлела. Так уж пошутили жестокие боги, что оказалась она аккурат в том месте, от которого держаться старалась подальше, – у избы Скрада.

Нынче Ветлая здесь появлялась нечасто. Кабы успел милый посвататься прежде, чем уехал, это одно, а так… Кем постучится она в дверь? Не женой, не подругой. Девкой прилипчивой, да и только. И к кому стучать? Милого нет, остались дома мать да братец старший. И этот-то братец Ветлу невзлюбил с тех самых пор, как впервые встретил. Извечно суровый да насупленный, злющий, словно ворон на погосте, Радим был чёрен от того, что всё время проводил в кузне, и под слоем сажи уже было не разобрать ни цвета волос, ни лица его. Когда же младшенький любимец уехал на заработки, Радим совсем потемнел. Словно самая душа его нырнула в тень от горя. И, коли случалась у Ветлы надобность в кузнеце, она всячески старалась не сама идти, а отправить товарку или попросить тятю. Ветла успела подумать, что надобно поскорее убраться прочь, как вдруг дверь избы распахнулась, и из неё выскочил не то человек, не то в самом деле нечистик. Взлохмаченный, чумазый, он размахивал длинными руками и бранился на чём свет:

– …чтобы и думать забыла! – кричал он. – Ты эти шутки брось!

Резко поворотился да и сшиб девку железным плечом! Ветлая покачнулась и села в снег. Радим же грозно рявкнул:

– Кто тут на дороге стоит?! Ну?!

Наперво, Ветле захотелось сжаться в комочек, так страшен был кузнец! Но всё ж была она не абы какой девкой, а любимой дочкой Головы и опрокидывать себя всяким встречным-поперечным не дозволяла.

– А ты гляди, куда прёшь! – в тон Радиму ответила она. – Ишь, машет тут, как мельница, чуть не убил!

Тут Радим и узнал Ветлу. Потянулся было утереть сажу со щёк, но сам себя одёрнул и бросил:

– Шатаются тут всякие!

– А тебе какое до того дело?

– Мне? Мне – никакое, – насупился кузнец. – Иди куда шла!

И, так и не подав девке руки, сам зашагал по тропке. Ветла плюнула ему вослед. Кузнец весь был словно и не человек вовсе. Ноги-руки длинные, высок и худ, лохмат, неизменно горбился и глядел на всех исподлобья. Не зря бабки говорят, что водится с нечистой силой! Добрый человек он же какой? Он как Скрад! Братья друг на друга не походили ни на медную монетку, и в том для Ветлы была радость. Милый был светел и улыбчив, кудри его золотились на солнце, глаза сияли родниковой чистотой, а когда Скрад подхватывал её и кружил, сердечко готово было выпорхнуть из груди! Ветла глядела, как удаляется прочь брат суженого, и в горле встал ком. А тут, как на зло, дверь избы распахнулась вдругорядь, и на порог вышла хозяюшка.

– Больно я тебя спрашивать стану! – крикнула она в спину Радиму и тут только заметила гостью. – Ветлушка, ты?

Девка криво улыбнулась.

– Я, тётка Ссоха, я.

– Никак плачешь? Радим что недоброе ляпнул? Ходи ко мне, милая! Подымайся!

Ветла сцепила зубы: плакать на людях ей никак было не положено, тем паче из-за какого-то кузнеца. Потому она вытерла рукавом нос, пощипала и без того румяные от мороза щёчки и вошла.

Здесь надобно особо сказать про вдову. Была Ссоха не сказать, что на диво приглядна, но так ловка, шустра и проворна, что ни у кого язык бы не повернулся сказать, будто она не красавица. Рано проводив мужа в Тень, во второй раз она убор невесты так и не надела, боги знают как в одиночку подняв сыновей. А впрочем, боги как раз и знали, а люди догадывались. Была Ссоха приветлива и улыбчива и, болтают, умела так встретить иного мужика, что опосля он только об ней и говорил. Но сплетни сплетнями, а за руку вдову никто не ловил. А коли и поймали бы, разве можно судить бабу за то, что пожелала тепла да ласки? Из семьи никого не свела, и на том спасибо. Сказывали про Ссоху и ещё кой-чего, ну да об том после.

Вдовушка поправила косынку на голове, завязанную узлом вперёд, как у мужней, уперла ладони в округлые бёдра и велела:

– Скидывай тулуп.

Дом у Ссохи был ей под стать: чистый, светлый да тёплый. Окна украшали вышитые занавеси, на волоках3 висели праздничные рубахи да нарядные полотенца, на столе, накрытый тряпицей, стоял румяный каравай, так никем и не разрезанный. Подле – кувшин с горячим сбитнем. Ссоха расправила яркий платок на плечах и подтолкнула гостью.

– Садись, Ветлушка. Вечерять будем.

– Негоже…

Девка развязала тулупчик, но садиться не спешила: как без хозяина-то? Вдова угадала её мысли и скривилась.

– Радим нынче снова в кузне ночует. Повздорили мы. Садись, горлица, уважь старую хозяйку.

Что же, коли Радим не воротится, можно и выдохнуть. Ветла разделась, отряхнула веничком снег с ног и устроилась, где велено.

– От Скрада ни словечка, – не то пожаловалась, не то спросила Ссоха. – Сердечко так и заходится по нему…

– Да…

Больше Ветле добавить было нечего.

– Радим, что ни день, то сильнее ярится. Скрад его с собою звал, а он не поехал. Вот душа и неспокойна. Чую, беда приключилась.

Ветлая вскочила прежде, чем успела подумать, и трижды стукнула кулаками по столу, чтобы отогнать дурное предзнаменование.

– Тьфу на тебя, тётка Ссоха! Боги не попустили бы…

Вдова и не дрогнула.

– Сядь. Боги иной раз глядят не туда, куда надобно. И какая я тебе тётка, Ветлушка? Это соседка али бабка знакомая тётка, а меня маткой Ссохой зови. Почитай одна семья ведь.

Предательские слёзы вновь попросились наружу.

– То мне в радость… Да только Скрад сватов обещал прислать, когда воротится. А покуда сватов нет, я ему навроде как и не невеста…

– То бредни.

– Как бредни-то? Бабки-деды так завещали.

– Бабки-деды давно жили, а мы нынче. И, коли я тебя невесткой считаю, то ты мне невестка и есть.

Ссоха вдруг стиснула запястье Ветлае и заглянула в глаза. И на миг девке почудился колдовской пламень в её зрачках.

– Что скажешь? Невестка ты мне али чужой человек?

Ногти впились в белую кожу, но девица того и не заметила. Так и глядела в чёрные очи вдовы, заворожённая.

– Не чужой, – выдохнула она как заклятие. – Невестка.

Ссоха обрадовалась:

– То-то же! На-ка, хлебни сбитня. Сбитень у меня дюже хорош!

Сбитень в самом деле был добрый. Пряный – ажно на языке горько, горячий, кисленький. Ветла мигом согрелась и сняла убрус. Цветастые ленты рассыпались по плечам, смоляная коса лощёно заблестела в свете лучин.

– Хороша невестушка, – похвалила Ссоха. – Боги вдохнули в тебя довольно жизни и на красоту не поскупились.

Ветла потупилась.

–4 Сглазишь…

– Сглазить боятся тех, кому Рожаница даров пожалела. А у тебя их хватает.

Вдова погладила Ветлу по щеке, сняла соринку с венца. Девка только что не замурлыкала: хоть боги и не пожалели ей красы, но оказались скупы на материнскую ласку. Осиротела Ветла рано и, хоть отец баловал чадушко да лелеял, а мать заменить не умел. От того, быть может, девице и хотелось броситься Ссохе на грудь, увешанную монистами, да плакать, жалуясь на тяжёлую судьбину. Однако срамиться девка себе воспретила и указала на первое, что заметила: