Воин Севера - страница 4

Он смотрел на меч и вспоминал руки отца. Не лицо — лицо он боялся вспоминать. Руки. Широкие ладони, покрытые старыми шрамами, с мозолями от меча и молота. Отец учил его держать клинок не как палку, а как продолжение воли. «Меч — это не железо, Адам, — говорил он. — Меч — это обещание. Ты обещаешь защитить или убить. Третьего не дано». Тогда Адам не понимал. Тогда ему казалось, что меч — это просто тяжесть в руке, просто холодная сталь, просто игра для мальчиков, которые хотят стать мужчинами. Теперь он понимал слишком хорошо. Он сжимал рукоять так, что пальцы немели, но не чувствовал боли. Боль была где-то далеко. Она кричала в подвале его памяти, билась о запертые двери, царапала стены, но он закрыл дверь. Пустота, которая поселилась в нём с той ночи, когда он нашёл тела своей семьи, не позволяла ему чувствовать. Она только позволяла думать. И эти мысли были хуже любого крика.

Вокруг него собирались тени. Не призраки — живые. Те, кому удалось выжить в подвалах, в подземных ходах, в ледяных пещерах у подножия гор. Они выходили из укрытий, словно мертвецы, услышавшие зов живого. Их было мало. Слишком мало для королевства, которое ещё вчера насчитывало тысячи. Старики, потерявшие семьи. Женщины с обожжёнными руками, прижимающие к груди детей, которые уже не плакали — только смотрели пустыми глазами. Горстка солдат, уцелевших лишь потому, что были ранены и остались в лазарете на дальнем форпосте. Кузнецы, у которых не осталось кузниц. Охотники, у которых не осталось лесов. Дети, у которых не осталось детства. Все они шли к нему. К последнему из рода Грифона. К тому, кто ещё дышал. К тому, кто ещё стоял.

Адам поднял голову. Он смотрел на них, и в его взгляде не было ни тепла, ни сострадания. Только ледяная ясность. Он видел их раны. Видел их страх. Видел их отчаяние. Но не чувствовал ничего. Пустота, которая поселилась в нём, не позволяла ему чувствовать. Она только позволяла думать. Он думал: сколько их? Сотня? Две? Три? Сколько из них доживёт до весны? Сколько повесится от горя? Сколько уйдёт на юг и станет рабом? Сколько проклянёт его за то, что он не спас их? Он не знал. Но он знал другое: он не мог дать им надежду. Надежда — это ложь, которую слабые говорят себе, чтобы не сойти с ума. Он мог дать им только цель. Месть. Огонь, который не согревает, но жжёт.

К нему подошёл старик. Адам узнал его — это был мастер Ольгерд, кузнец, который ковал клинки для королевской гвардии. Его левая рука была обмотана грязными тряпками, сквозь которые проступала кровь. Он опустился на колени, и Адам заметил, как тяжело ему даётся каждое движение. Ольгерд был стар. Слишком стар для войны, слишком стар для мести, слишком стар, чтобы начинать жизнь заново. Но он всё ещё был жив. И это что-то значило. Может быть, всё. Может быть, больше, чем все слова, которые Адам мог произнести.

— Господин, — хрипло произнёс кузнец. — Что нам делать? Куда идти? Грифона больше нет.

Слова упали в тишину, как камни в колодец. Никто не шелохнулся. Все ждали ответа. Адам смотрел на старика, и в его голове проносились тысячи ответов. Скажи им правду: всё кончено. Скажи им ложь: мы отстроим город. Скажи им то, что они хотят услышать: король вернётся, враг будет наказан, справедливость восторжествует. Но он не мог лгать. Ложь была для тех, у кого было время. У него времени не было. У него была только ночь, пепел и меч отца.