Читать онлайн Майя М. - Второй пилот

Запах авиационного керосина въелся в бетонные стены ангара, в промасленные тряпки, в саму ткань реальности, которая начиналась за турникетом лётного комплекса. Ксения стояла у окна, выходившего на перрон, и смотрела, как тягач медленно, с чудовищной грацией гигантского насекомого, подтаскивает к телескопическому трапу её самолёт. Дождь барабанил по стеклу, размывая очертания воздушного судна, превращая его в тёмное, влажное пятно с горящими габаритными огнями. Красный, зелёный, белый. Мигали, как пульс. Её собственный пульс отдавался где-то в висках, в кончиках пальцев, которыми она сжимала пластиковый стаканчик с остывшим кофе. Вкус был отвратительный, горький, как и всё в это утро.

Она не летала триста сорок два дня. Не считала, просто помнила. Каждая цифра врезалась в память, словно зарубка на прикладе. Триста сорок два дня с того вечера, когда небо перестало быть её домом и стало приговором. С того вечера, когда она сидела в левом кресле, а он — в правом, и они смеялись над какой-то глупой шуткой, пока земля не бросилась им навстречу.

Ксения закрыла глаза. Перед внутренним взором мгновенно вспыхнула картинка: белая пелена за стеклом, вой сирены, крик, который, как ей потом сказали, принадлежал ей, но она его не слышала. Только хруст металла. И тишина. А потом — боль. Не физическая, та пришла позже, вместе с переломами и ушибами. Боль от осознания, что в правом кресле больше никто не сидит. Что кресло пусто, потому что его вырвало с корнем, когда они зацепили крылом верхушки деревьев на подлёте к аэропорту, который уже был виден в дымке.

— Тебе нужно решить, ты проходишь или нет? — голос за спиной прозвучал неожиданно, и Ксения вздрогнула так сильно, что кофе выплеснулся на рукав её белой рубашки. Она резко обернулась. Перед ней стоял командир эскадрильи, седой, грузный мужчина с лицом человека, который пережил столько, что его уже ничем нельзя удивить. Он держал в руке планшет, на котором, вероятно, был её предполётный лист.

— Я уже решила, — Ксения старалась, чтобы голос звучал ровно, но он предательски дрогнул. Она поставила стаканчик на подоконник и разлепила влажные от пота пальцы. — Прохожу.

Командир посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Он знал. Все знали. Эта история облетела все авиакомпании за первые сутки. Пилот, выжившая в катастрофе, в которой погиб её жених. Трагедия, сенсация, сплетня. Её имя стало синонимом слова «роковая». А теперь она снова в форме, снова у трапа, и все делают вид, что так и надо. Что это нормально.

— Хорошо, — кивнул он. — Вторым пойдёшь с Барковым. Он уже в кабине. Проводит инструктаж.

Имя резануло слух. Барков. Она слышала о нём. Легенда и проклятие лётного состава. Циничный, грубый, гениальный пилот, которого то отстраняли, то возвращали с почестями. Говорили, что он из тех, кто может посадить самолёт с отказавшим двигателем в горах и выйти из кабины с такой ухмылкой, будто выиграл партию в покер. Говорили также, что с ним невозможно работать. Что он не признаёт слабости. Что он выжимает из напарников всё до последней капли и не терпит возражений. Идеальный напарник для женщины, которая боится собственной тени в кабине.

— Поняла, — Ксения сглотнула комок в горле. Во рту было сухо, как в раскалённой пустыне. — Иду.

Она развернулась и пошла по коридору, чувствуя на себе взгляд командира. Каждый шаг давался с трудом, ноги были ватными, словно чужими. Мимо проходили техники в спецодежде, стюардессы с идеальными причёсками, пахло кофе, духами и сыростью. Обычная суета, в которой она когда-то чувствовала себя как рыба в воде. Теперь же каждый звук, каждый запах казался враждебным, усиленным до предела. Собственное сердце бухало в груди, как молот, отдаваясь в ушах.

У выхода на перрон её накрыло волной ледяного ветра. Дождь хлестал по асфальту, по крылу самолёта, по жёлтым жилетам наземного персонала. Ксения натянула пилотскую куртку, поправила фуражку и шагнула в эту промозглую мглу. Ботинки тут же промокли. Она шла к трапу, не поднимая глаз, глядя только на неровный бетон, на лужи, в которых дрожали отражения огней. Самолёт возвышался над ней, огромный, молчаливый, и его обтекатели походили на жабры какого-то доисторического чудовища, которое готово поглотить её целиком.

Трап был мокрым и скользким. Она поднималась медленно, считая ступени. Двенадцать, тринадцать, четырнадцать. Каждый вдох — маленькая победа. Дверь в кабину была приоткрыта. Оттуда пахло пластиком, кожей кресел и тем самым керосином, который, казалось, пропитал всё вокруг. Она толкнула дверь и вошла.

В пилотской кабине царил полумрак, разбавленный мягким светом приборов. Экраны уже светились, выводили какие-то данные, стрелки на панели подрагивали в такт вибрации от вспомогательной силовой установки. В правом кресле сидел мужчина. Он даже не обернулся, когда она вошла. Просто продолжал что-то быстро нажимать на панели, переключая тумблеры с какой-то ленивой уверенностью.

Ксения замерла на пороге. Спина у него была широкая, обтянутая тёмно-синей рубашкой с коротким рукавом. Волосы тёмные, коротко стриженные, на шее — маленькая родинка. Он был высоким, это она поняла по тому, как он сложился в кресле, подтянув ноги. Небрежная поза человека, который проводит в этом кресле больше времени, чем в собственной постели.

— Закрой дверь, — произнёс он, не поворачиваясь. Голос низкий, с хрипотцой, какой бывает у тех, кто много курит или много молчит. — И сядь. Тебе нужно пройти предполётную проверку.

Ксения закрыла дверь, отрезая звуки перрона. В кабине стало тихо, только гудела электроника да шумел кондиционер. Она сняла куртку, повесила её на крючок возле двери и прошла к левому креслу. Опустилась на знакомое, прохладное сиденье. Руки сами легли на штурвал, но тут же отпрянули, словно металл обжёг её.

Барков повернулся. Впервые она увидела его лицо. Оно было резким, с жёсткой линией челюсти, с глубокими складками у рта, с глазами, в которых одновременно было и презрение, и что-то ещё, чему Ксения не могла подобрать название. Взгляд у него был тяжёлый, оценивающий, как у хирурга перед сложной операцией. Он смотрел на неё так, будто видел насквозь — весь её страх, все её демоны, все её ночные кошмары.

— Значит, это ты, — произнёс он после паузы, которая показалась ей вечностью. — Та самая легенда. Выжившая.

Он не спрашивал. Он утверждал. И в его тоне не было ни сочувствия, ни любопытства. Только констатация факта, от которой ей стало не по себе.

— Меня зовут Ксения, — ответила она, чувствуя, как немеет язык.

— Я знаю, как тебя зовут, — он откинулся в кресле и скрестил руки на груди. — Вопрос в другом. Знаешь ли ты, зачем ты здесь?

Ксения сглотнула. Вопрос был прямым, как удар. Она посмотрела на его руки — крепкие, с длинными пальцами, на которых не было ни одного кольца. На левом запястье — старые часы с потёртым ремешком. Он, казалось, был собран из противоречий: дорогая рубашка, простые часы, грубые слова, но при этом какая-то скрытая собранность в каждом движении.

— Чтобы летать, — ответила она. — Чтобы работать.

— Летать, — повторил он, и его губы тронула усмешка, больше похожая на оскал. — А по-моему, ты боишься. У тебя руки дрожат.

Она инстинктивно опустила взгляд на свои ладони, лежавшие на коленях. Они действительно дрожали. Мелко, почти незаметно, но он заметил. Проклятье.

— Это пройдёт, — сказала она тихо, но сама не поверила своим словам.

— Не пройдёт, — отрезал он, и его голос стал жёстче. — Страх не проходит. Он либо съедает тебя, либо ты учишься с ним жить. И судя по тому, что я вижу, он уже почти тебя съел.

Ксения сжала зубы. Злость — вот что было нужно. Злость могла заглушить страх, хотя бы на время. Она подняла на него глаза и встретила его взгляд, не отводя.

— Вы не знаете меня. Не смейте делать выводы.

Барков хмыкнул. В этом звуке было что-то, от чего ей захотелось встать и уйти. Но она не могла. Мама ждала её. Мама с её бледным лицом на больничной подушке, с капельницей в вене, с врачами, которые разводят руками и говорят, что нужна операция, что нужны деньги, что времени мало. Эта картина стояла перед глазами ярче, чем все воспоминания о крушении.

— Выводы я делаю на основе того, что вижу, — сказал он спокойно, словно рассуждая о погоде. — А вижу я женщину, которая триста дней не садилась в кабину, которая боится прикоснуться к штурвалу и чьё сердцебиение я слышу даже через шум кондиционера. Ты слышишь? Оно колотится, как у кролика в силке.

Ксения замерла. Слышит? Да, наверное. В кабине было тихо, а её сердце стучало так, что, казалось, заглушало все остальные звуки. Ей стало стыдно и от этого стыда — ещё страшнее.

— Если вы такой специалист по страху, — процедила она, стараясь, чтобы голос не сорвался, — то должны знать, что лучший способ его преодолеть — это делать то, что нужно. Я здесь. Я прошла медкомиссию. Я прошла все проверки. Я готова.

— Готова, — эхом повторил он. — Посмотрим.

Он выпрямился и протянул руку к панели, нажимая несколько кнопок. На экранах загорелись новые данные. Ксения автоматически проследила за его пальцами, отмечая, как уверенно они порхают по клавишам. Он знал эту машину наизусть.

— Начнём предполётную проверку, — сказал он уже деловым тоном, без тени насмешки. — Ты помнишь порядок?

— Да, — ответила она.

— Тогда начинай. Слева направо, сверху вниз.

Ксения перевела дыхание. Это была её территория. Знакомая последовательность действий, которая могла отвлечь её от страха, занять руки и мозг. Она потянулась к тумблерам и начала переключать их, сверяясь с контрольным списком, который лежал на коленях. Голос её звучал глухо, но уверенно.

— Стояночный тормоз включён, — произносила она, водя пальцем по панели. — Навигационные огни выключены. Топливные насосы — выключены. Аккумуляторы — включены.

Барков молчал, наблюдая за ней. Его взгляд был пристальным, но уже не таким враждебным. В нём появилась какая-то профессиональная цепкость, как у тренера, который следит за подопечной. Он иногда кивал, иногда хмурился, когда она задерживалась на чём-то дольше положенного.

— Аварийный радиомаяк выключен, — продолжала Ксения. — Давление в гидравлической системе — в норме. Закрылки — убраны.

Процесс поглощал её, как и раньше. Руки двигались сами, вспоминая каждую кнопку, каждый рычаг. Это было как танец, который не забываешь, даже если не танцевал много лет. Она чувствовала, как страх отступает куда-то на задний план, уступая место концентрации.

— Неплохо, — произнёс Барков, когда она закончила. — Мышцы помнят. Но это не значит, что ты готова.

Ксения вздохнула. Похвала из его уст звучала как оскорбление. Она откинулась в кресле и посмотрела в лобовое стекло. Дождь всё так же хлестал по аэродрому, размывая картинку. Видимость была скверная, но не критичная. Она знала, что через полчаса им взлетать.

— Почему вы так со мной? — спросила она, не поворачиваясь к нему. — Я ведь не сделала вам ничего плохого.

Он помолчал, и тишина в кабине стала почти осязаемой. Потом услышала, как он выдохнул, чуть слышно, как выдыхают перед тем, как сказать что-то, что не хотят говорить.

— Я не тактик, Ксения, — сказал он, и впервые в его голосе не было жёсткости. — Я не умею гладить по голове и говорить: «Всё будет хорошо». Не будет хорошо. Будут сложные рейсы, турбулентность, отказы, усталость. И если в самый ответственный момент ты запаникуешь, если твой страх возьмёт верх, ты убьёшь не только себя. Ты убьёшь всех, кто сидит сзади. Поэтому я говорю с тобой так. Потому что лучше я сейчас сделаю тебе больно словами, чем потом ты сделаешь больно всем на борту.