Ксения почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Нет, только не это. Она сжала челюсти, заставляя себя не раскисать. Его слова были жестоки, но справедливы. И это была худшая из возможных правд.
— Я не запаникую, — сказала она, и её голос прозвучал твёрдо, словно она сама поверила в это. — Я больше не имею права на панику.
— Вот как, — произнёс он задумчиво. — И почему же?
— Потому что у меня есть причина быть здесь. Причина важнее моего страха.
Барков посмотрел на неё долгим взглядом, и в его глазах что-то изменилось. Ушла насмешка, ушло презрение. Осталось только усталое понимание.
— У всех есть причины, — сказал он тихо. — Только они не всегда спасают.
Дверь в кабину приоткрылась, и вошла бортпроводница с подносом, на котором стояли два стаканчика с чаем. Она улыбнулась дежурной улыбкой, поставила поднос на откидной столик и удалилась, не сказав ни слова. Запах чая смешался с запахом пластика и керосина. Ксения взяла стаканчик, но пить не стала, просто грела о него озябшие пальцы.
Барков взял свой стаканчик, сделал глоток и поморщился.
— Остыл уже, — проворчал он. — Вечно у них всё остывает.
Ксения не ответила. Она смотрела на экран, где высвечивался план полёта. Строки цифр, букв, стрелочки, обозначения маршрута. Всё это было знакомо, как азбука, которую она учила с детства. И от этого становилось легче.
— Взлёт через двадцать минут, — сказал Барков, ставя стаканчик. — Проверь связь с диспетчером. И не забудь — я слежу за каждым твоим движением.
Он не сказал это грубо, скорее констатировал факт. Ксения кивнула, потянулась к радиостанции. Надела наушники, чувствуя, как мягкие амбушюры касаются ушей. В эфире зашуршало, потом раздался голос диспетчера — спокойный, безликий, как голос робота.
— Вышка, борт четыреста двенадцать на связи. Разрешите запуск двигателей, — произнесла она, и её голос не дрогнул.
— Борт четыреста двенадцать, вышка. Запуск разрешаю. Давление — семьсот пятьдесят один. Ветер у земли — двенадцать узлов, порывы до восемнадцати. Влажность — восемьдесят процентов. Видимость — четыре километра.
— Принято, — ответила Ксения и повернула тумблер запуска.
Тихий гул перешёл в низкий, вибрирующий рокот. Турбины начали раскручиваться, и самолёт ожил. Задрожал всем своим огромным телом, как зверь, которого разбудили после долгой спячки. Ксения посмотрела на приборы, проверяя параметры. Всё в норме. Она почувствовала, как где-то в глубине живота зарождается предательский комок страха, но заставила себя дышать медленно, размеренно.
— Что чувствуешь? — спросил Барков. Он смотрел на неё из-под полуопущенных век, небрежно положив руку на центральный пульт.
— Страх, — честно ответила она. — Но я справлюсь.
— Это неплохо, — сказал он неожиданно. — Страх — это энергия. Если научиться направлять его в нужное русло, он станет твоим топливом. Ты же не боишься скорости, когда ведёшь машину?
— Нет.
— Почему?
— Потому что я контролирую машину.
— Вот и здесь то же самое. Ты контролируешь самолёт. Ты его часть. Доверься своим рукам, своей голове. А не своим чувствам.
Ксения посмотрела на него. В этот момент он не был похож на циничного грубияна. Скорее на инструктора, который действительно хочет, чтобы его ученица взлетела. И это было странно, непривычно.
Они выруливали на взлётную полосу. Дождь стучал по фюзеляжу, дворники лениво смахивали воду с лобового стекла, создавая монотонный ритм. Впереди была полоса, длинная, серая, уходящая в дождливую пелену. Красные огни её краёв мигали, как предупреждение.
