— Борт четыреста двенадцать, взлёт разрешаю, — прозвучал голос диспетчера.
— Взлётный режим, — произнёс Барков. — Работаем.
Ксения положила ладони на ручку управления двигателями и плавно двинула их вперёд. Рёв турбин усилился, перешёл в оглушающий вой. Самолёт задрожал, рванулся вперёд, прижимая их к спинкам кресел. Ксения смотрела на полосу, на размытые огни, и чувствовала, как ускоряется всё вокруг. Сердце колотилось так, что, казалось, проломит рёбра. Руки на штурвале были ледяными, но хватка — твёрдой.
— Разбег, — услышала она свой голос, и он звучал отстранённо, как во сне. — Скорость пятьдесят. Сто.
Самолёт слегка подбросило на стыках плит. Ксения сжала зубы. Перед глазами на миг мелькнула другая картина: белая пелена, вой сирены, тряска, паника. Она зажмурилась, потом резко открыла глаза. Нет. Не сейчас. Не сегодня.
— Сто сорок. Подъём, — произнесла она и потянула штурвал на себя.
Нос самолёта плавно пошёл вверх. Земля оторвалась, ухнула вниз, провалилась в серую муть. Дождь перестал хлестать по стеклу, сменившись плотной облачностью. Секунды растянулись в вечность. Затем самолёт вырвался из облаков, и в кабину хлынул солнечный свет.
Ксения зажмурилась. Свет был ярким, почти непереносимым. А потом она увидела небо. Чистое, синее, бескрайнее. То самое небо, которое она так любила и которого так боялась. Оно было таким же, как прежде. И это было прекрасно и мучительно одновременно.
— Мы взлетели, — прошептала она, не веря самой себе.
— Взлетели, — подтвердил Барков. — Теперь успокойся и веди самолёт. Турбулентности не избежать.
Она кивнула, сглатывая слёзы. Слёзы облегчения, смешанные со страхом. Она снова была в небе. Снова была пилотом. Но впервые за долгое время это не приносило ей радости. Только чувство, что она делает что-то, что должна делать. Ради мамы. Ради себя. Ради того, чтобы доказать всем, что она не сломалась.
Прошло полчаса. Полет проходил спокойно. Ксения расслабилась настолько, насколько это было возможно в её состоянии. Она следила за приборами, изредка переговаривалась с диспетчером. Барков в основном молчал, иногда внося пометки в планшет. В его молчании не было враждебности. Скорее, выжидание.
— Расскажи о том рейсе, — произнёс он внезапно, не отрываясь от планшета.
Ксения вздрогнула. Вопрос застал врасплох, как удар ниже пояса.
— Зачем? — спросила она сухо.
— Затем, что это не даёт тебе покоя. И будет давить, пока не выговоришься. Я не психолог, но я знаю таких, как ты. Ты должна проговорить это вслух. Хотя бы раз.
Она стиснула штурвал так, что побелели костяшки пальцев. Перед глазами снова вспыхнули обрывки воспоминаний: предупреждение о сдвиге ветра, резкий крен, крик Артёма: «Держи!», отчаянная борьба со штурвалом, а потом — удар. И тишина.
— Там был сдвиг ветра, — сказала она, и голос её звучал как чужой. — Внезапный, сильный. Нас бросило вниз. Артём пытался выровнять, но не успел. Мы зацепили лес. Я отключилась. Очнулась уже на земле.
— Ты считаешь себя виноватой? — спросил Барков. Его голос был ровным, без сочувствия, но и без осуждения.
— Я была командиром, — ответила она. — Значит, виновата.
— Глупости, — отрезал он. — В таких условиях виноват не пилот. Виновата система, которая не предупредила вас вовремя. Или техника. Или погода. Или сам Господь Бог. Но только не ты.
Ксения покачала головой. Он не понимал. Никто не понимал. Её вина была не в том, что она не справилась. А в том, что выжила. Что осталась жить, когда он — нет. Это была вина, которую не снять ни словами, ни временем.
