Яблоки - страница 4

Свою большую двуспальную кровать сегодня я делил со сладостным предвкушением и непомерным самодовольством, но это не помешало мне, просторно раскинувшись, быстренько утечь в глубокий, и неожиданно яркий сон.

***

Мне впервые за много лет снилось детство - это даже трудно назвать сном, скорее уж дословное воспроизведение моих детских воспоминаний, чемодан с которыми я словно забыл взять с собой во время моего бессрочного отъезда: остались лишь те немногие, что я успел разложить по карманам в дорогу, и вот, спустя четыре десятилетия, словно по чьей то чудовищной ошибке затерявшиеся на почте воспоминания начали приходить к дверям моего сознания во снах крошечными бандеролями, каждую из которых я ждал с соответственным детским нетерпением.

Снился тёплый осенний, судя по листьям, вечер. Горячий штрудель с холодным мороженым. Отец - так же учитель литературы, просвещающий детские неокрепшие ещё умы, так умело скрывающий отчаяние от изменений в школьной программе, над которой уже во всю трудилась национал-социалистическая партия, тогда ещё ограничиваясь единственно пропагандой. Он тратил почти все свои силы в попытках защитить разум от этой новой правительственной заразы, но всегда находил их для моего образования, истово вытесняя те ужасные убеждения, которые уже во всю насаждались в школах. Мать - это её неповторимый штрудель на столе пленял моё внимание - держала пекарню на нижнем этаже соседского дома. Отец всегда говорил, что преподавать ей удавалось не хуже чем ему в её бытность гувернанткой, но она устала противостоять установленному в голове её подопечных "порядку", да и противостояние это уже становилось не на шутку опасным. Они не могли рисковать моим будущим, поэтому в один вечер как то сразу решили, что их долг - обезопасить хотя бы одно родителя от возможных последствий своего несогласия - я тайком подслушал этот разговор, спрятавшись у распахнутого выходившего в сад окна. Родители были волевыми, смелыми до самоотверженности людьми, и очень любили свою страну (по крайней мере ту, которую помнили), они бы никогда не оставили её в столь бедственном положении, не застрянь я между эфемерной плоскостью планов и устойчивым пространством самодостаточности. Мне они, смеясь, объяснили своё решение тем, что сейчас к сожалению хорошая выпечка ценится куда выше качественного образования, а времена сейчас требуют иметь некоторый капитал на всякий случай (который, к слову, не заставил себя ждать). Я сообщил, что их доводы более чем разумны, и хотя я досадую, что отцу придётся продолжать нашу борьбу в одиночку, горечь от этого вполне растворится в сладости маминой выпечки. Они, сдерживая смех, отдали должное моей рассудительности и здравомыслию, делая вид что принимают это со всей серьёзностью. Я степенно кивнул, делая вид, что не понимаю этого.

Не смотря на страшные обстоятельства, те немногие воспоминания, которые снова начали меня посещать, все без исключений были тёплыми и приятными, вызывая впрочем сопоставимую с теплом горечь оттого что я столько лет был лишён их. Мой степенный кивок словно дал зелёный свет окончанию нашего семейного спектакля имени "напускной серьёзности", и ни я, ни родители уже не могли и не старались дольше сдерживать смех. Может из-за высочайшей из нас троих частоты, возможно - из за неизъяснимой, столь часто всплывающей тесной связи сыновей с матерями, отчётливее всего я слышал её смех. Под его звуки, до края наполнявшие сердце теплом, я и проснулся.