Запах Уинчестера - страница 7

— Wundor gecyndes! Ūre welan!

— «Чудо природы! Наше богатство!»

Cenric кивнул. Он не умел говорить красиво. Он умел говорить по делу. Но сейчас он не мог сказать по делу. Он просто стоял и смотрел, как грудь младенца ритмично поднимается и опускается. В доме всё ещё пахло кипячёной водой, но теперь к этому запаху примешивался новый — запах молока, пота и чего-то ещё, тонкого и тёплого, что Cenric не мог назвать. Он подошёл к окну, распахнул ставни шире. Сырой осенний воздух ворвался в комнату, смешиваясь с паром. Cenric смотрел на дым над полем и чувствовал, как в груди что-то сжимается. Не страх. Ответственность.

* * *

II

Первые три года Ælfredo не помнил. Он помнил только запахи — кипячёной воды, шерсти, дыма от очага. И тепло. Тепло матери, тепло отца, тепло матраса, на котором он спал.

Матрас был из перьев — не из соломы, как у других детей. Cenric привёз его из Франкии вместе с привычкой кипятить воду. Перья были мягкие, но рвались часто. Elfgyth чинила его каждую неделю — садилась у окна, доставала иглу и нитку, и зашивала прорехи. Ælfredo, едва научившись сидеть, любил наблюдать за этим процессом. Он смотрел, как мать ловко продевает нитку сквозь плотную ткань, как стягивает края, оставляя аккуратный шов.

— Почему у других детей солома, а у меня перья? — спросил он однажды, когда ему было года четыре. Он сидел рядом с матерью на широкой деревянной скамье, болтая ногами, которые ещё не доставали до пола.

Мать откусила нитку, завязала узелок и только потом ответила:

— Потому что ты — наш сын. А мы — тэны. Мы можем себе позволить перья.

— А другие не могут?

— Не могут.

— Почему?

Она помолчала. Отложила шитьё на колени, посмотрела на него. У неё были серые глаза, как у отца, но взгляд — другой. Более острый, что ли. Она всегда смотрела так, будто проверяла, понял ли он.

— Потому что они родились не у тэнов, — сказала она.

Ælfredo нахмурился. Он знал, что такое «тэн». Отец объяснял: тэн — это тот, кто управляет землёй, собирает налоги, судит людей. Но почему одни рождаются тэнами, а другие нет? Он не понимал. Он посмотрел на свои руки — маленькие, чистые, с аккуратно подстриженными ногтями. Потом на руки матери — в мелких морщинках, с пятнами от трав и ссадинами от работы. Она не всегда была тэном. Она была крестьянкой. Он знал это. Значит, можно стать тэном? Он хотел спросить, но не спросил. Почему-то показалось, что это будет неправильный вопрос.

Он не понял. Но запомнил.

* * *

III

В четыре года он начал учиться. Не по принуждению — по желанию. Он видел, как отец сидит над бумагами в своей каморке — маленькой комнате, где пахло чернилами и сухим пергаментом. Cenric сидел там часами, сгорбившись над столом, и что-то писал. Ælfredo подходил к двери, останавливался на пороге и смотрел. Он видел, как перо отца оставляет на пергаменте тонкие чёрные линии. Линии складывались в буквы. Буквы складывались в слова. Слова имели смысл.

Однажды он набрался смелости и спросил:

— Что ты делаешь?

Отец поднял голову. В его глазах отразилось пламя свечи. Он не рассердился, не прогнал его. Он отложил перо и ответил:

— Считаю налоги.

— Зачем?

— Чтобы знать, сколько мы должны королю.

— А зачем мы должны королю?

— Потому что он дал нам землю.

— А зачем он дал нам землю?

Отец откинулся на спинку стула. Он смотрел на сына долго, будто видел его впервые. Ælfredo не отводил взгляда. Он действительно хотел знать.