Читать онлайн Алексей Винчестер - Запах Уинчестера

Пролог

Запах Уинчестера

Автор А. Винчестер

Chapter One

Часть 1: рождение

I

В доме пахло кипячёной водой.

Не дымом, не потом, не ладаном — кипячёной водой. Пар поднимался от котла, который служанка таскала от очага к тазу, и оседал на стенах, на полках, на шерстяных занавесках. Вода была чистая — её набирали из колодца за домом, а не из реки, и кипятили с вечера, чтобы к утру было достаточно. Cenric настоял. Он стоял у двери, смотрел, как служанки таскают котлы, и считал: один, два, три. Три котла. Достаточно.

Elfgyth лежала на кровати — не на соломе, а на матрасе, набитом шерстью, который они привезли из Франкии. Матрас был тяжёлый, неудобный, но чистый. Она сама его выбрала. Она говорила: «Я не буду рожать на соломе, в которой живут мыши». Cenric тогда засмеялся. Теперь ему было не до смеха.

Священник стоял в углу. Его звали отец Беортвульф, и он был стар. Его сутана, когда-то чёрная, выцвела до цвета мокрой золы, а на локтях протёрлась до основы. Он читал по-латыни, быстро, бормотал себе под нос, и его никто не слушал. Но он молился не для них. Он молился так, словно от этого зависела его собственная жизнь. На его лбу выступил пот, крупными каплями скатывался по вискам и терялся в седой бороде. Он сжимал распятие так, что побелели костяшки пальцев. Отец Беортвульф искренне верил, что именно сейчас, в этой комнате, дьявол протягивает свои когти за душой роженицы, и только его слова, только его вера могут отогнать его. Ему было стыдно, что он не может сделать большего. Женщины носили воду, служанка мыла руки, а он лишь шевелил губами. Эта бесполезность гнала его молитву вперёд, делала её отчаянной, почти агрессивной. Elfgyth стонала. Cenric смотрел не на священника, а на служанок.

* * *

II

Одна из них, Haggona, — девочка лет четырнадцати, с тонкими руками и острым подбородком, — мыла руки в тазу. Она лила на них кипячёную воду из ковша, тёрла ладонь о ладонь, потом снова лила. Вода стекала в таз тёплая, почти горячая. Была только вода. Кипячёная вода. Cenric следил за каждым движением. Он знал: если руки грязные, ребёнок может умереть. Он видел это во Франкии.

У Хаггоны ныла спина. Она не спала всю ночь, таская тяжелые котлы, и её руки дрожали — не от холода, а от усталости и страха. Она знала: если допустит ошибку, её выгонят. Или хуже. Госпожа Эльфгит была доброй, но за смерть наследника доброта не спасает. Хаггона терла руки, пока кожа не начала краснеть. Она смотрела на чистую воду, стекающую в таз, и повторяла про себя правила, которые вбил ей в голову сам господин Кенрик: «Только кипяченая вода. Только чистые руки. Не касаться ничего грязного. Не торопиться». Он учил её этому сам, стоя над душой, заставляя переделывать снова и снова, пока она не начала делать это автоматически. Она нервничала. Каждый крик госпожи отдавался в её животе холодным комком. Она боялась прикоснуться не так, боялась уронить, боялась, что её тонкие пальцы не удержат скользкого от крови и воды ребёнка. Она лила воду снова и снова, словно чистота могла защитить её от собственного страха.

* * *

III

Монахи говорили: грязь — удел простых, а душа чиста перед Богом, и нечего мыть тело, если дух ищет горнего. Монахи сами чесались. Cenric видел их — в школе при монастыре, в трапезной, в церкви. Они чесались постоянно. Один монах, помнится, сидел над книгой и каждые несколько секунд скрёб затылок, потом шею, потом снова затылок, и так весь день, и на пальцах у него была кровь. Cenric тогда подумал: «Если душа чиста, почему тело чешется?» Он не спросил вслух. Он был молод и вежлив. Но он запомнил.

Он запомнил и другое. Во Франкии, в городе, где они жили, он каждое утро выходил на улицу и видел одно и то же: люди чешутся. Не иногда — постоянно. Женщина у колодца скребла руку; купец за прилавком тёр плечо; ребёнок, лет шести, расчёсывал голову до крови, и мать не останавливала его, потому что и сама чесалась. Вши, блохи, клещи — они были везде, они жили в шерсти, в соломе, в волосах, в швах одежды. Cenric смотрел на это и думал: «Это не бедность. Это грязь. И её можно смыть». Он не знал, что смывать надо кипячёной водой — он не был лекарем. Но он видел: там, где мыли, чесались меньше. Там, где не мыли, чесались больше. И он решил: его дом будет чистым. Не потому, что так учили. А потому, что он видел разницу своими глазами.

Он привёз это из Франкии — не книги, не манеры, не латынь. Привычку. Привычку кипятить воду и мыть руки. Elfgyth переняла её быстро. Она тоже видела, как чешется Европа.

* * *

IV

— Ещё воды, — сказал он.

Haggona кивнула. Она не спросила зачем. Она просто взяла котёл и пошла к очагу. Cenric проводил её взглядом. Она была молода, но не глупа. Она понимала, что от неё требуется. Он выбрал её сам — не потому, что она была лучшей служанкой, а потому, что она лила воду на руки без напоминаний.

Священник закончил молитву и сказал:

— Господь услышит нас.

Cenric не ответил. Он думал: «Господь услышит, если мы сами не сделаем глупость». Он не сказал этого вслух. Он знал, что священник обидится. Но он также знал, что молитва не смывает грязь. Вода — смывает. Он узнал это не от монахов. Он узнал это, глядя, как чешется Европа.

Elfgyth закричала. Громко, пронзительно. Haggona вернулась с котлом, поставила его на пол, снова полила воду на руки. Cenric шагнул вперёд, но остановился. Он не должен мешать. Он знал это. Он стоял и смотрел, как Haggona подходит к кровати, как она говорит Elfgyth что-то тихое, успокаивающее, как она кладёт руки на живот.

— Ещё немного, — сказала Haggona. — Ещё немного, госпожа.

Роды шли тяжело. Elfgyth стиснула зубы. Она не кричала, но дышала глубоко, медленно, как учила её мать. Cenric смотрел на неё и думал: «Она сильная. Она выдержит». Он знал её двадцать лет. Они вместе уехали во Франкию, вместе учились, вместе вернулись. Она была не просто женой. Она была товарищем. Он не мог потерять её.

* * *

V

Прошло время. Свечи оплыли. Воздух в комнате стал густым, тяжелым от пота и пара. Elfgyth начала стонать чаще, отрывисто, на выдохе. Haggona стояла у изножья кровати, наклонившись. Её тонкие руки были в крови — темной и алой одновременно. Матрас, набитый шерстью, который Эльфгит так берегла, пропитался влагой. Хаггона видела, как из неё выходит голова ребенка. Волосы слиплись, лицо было сморщено и синевато.

— Тужьтесь, госпожа, — прошептала Хаггона, и её голос дрогнул. — Сильнее. Я вижу его.

Эльфгит выгнулась дугой. Крик застрял у нее в горле, превратившись в хрип. Cenric сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он хотел броситься к ней, но правила, которые он сам установил, держали его на месте. Хаггона подхватила головку, поддерживая её ладонями, словно это было самое хрупкое, что она держала в жизни.

— Ещё раз, — скомандовала она, и в этот момент в ее голосе прорезалась не девичья уверенность.

Плечи. Самое трудное. Хаггона потянула на себя, аккуратно поворачивая ребенка. Эльфгит вскрикнула — резко, по-животному, — и тело младенца скользнуло наружу, в руки Хаггоны, вместе с потоком теплой, густой крови. Он был скользкий, покрытый белой смазкой и кровью, и на секунду Хаггоне показалось, что он выскользнет. Она прижала его к себе, к своему фартуку.

Тишина. Оглушительная.

Ребенок не дышал. Он лежал неподвижно, синеватый и безмолвный. Cenric сделал шаг вперед, его лицо побелело. Священник за спиной забормотал громче.

Хаггона не растерялась. Господин Кенрик говорил ей, что бывает и так. Она быстро перевернула младенца лицом вниз, поддерживая одной рукой за грудь и голову. Очистила пальцем рот от слизи. И резко, но не слишком сильно, шлепнула его по спине.

Ничего.

Она ударила снова. Чуть сильнее.

Ребенок дернулся. Его крошечная грудь расширилась, и из горла вырвался звук — тонкий, хриплый, надрывный. Крик. Первый вдох. Cenric выдохнул. Он не знал, что не дышал.

* * *

VI

— Мальчик, — сказала Haggona. Голос у неё сорвался. Она вдруг почувствовала, как дрожат колени. — Здоровый.

Она обрезала пуповину — чистыми ножницами, прокипяченными в воде, как велел Кенрик, — перевязала её чистой ниткой и обмыла ребёнка тёплой водой из котла. Вода в тазу моментально стала розовой. Cenric смотрел на неё и думал: «Она делает всё правильно. Она молодец». Он запомнил это. Он запомнил, что Haggona сделала всё правильно.

Elfgyth лежала на подушках, бледная, мокрая, но живая. Она улыбалась. Cenric подошёл к ней, взял за руку.

— Мальчик, — сказал он. — У нас мальчик.

— Я знаю, — сказала она. — Я слышала.

Она посмотрела на ребёнка, которого Haggona держала на руках. Ребёнок был красный, сморщенный, с закрытыми глазами. Он не был красивым. Но он был живым.

— Как назовём? — спросила Elfgyth.

Cenric помолчал. Он знал ответ. Он знал его с того момента, как они узнали, что будет ребёнок. Он думал об этом каждый день, каждую ночь, когда смотрел на огонь в очаге. Он думал о короле. О том, кто дал ему звание тэна. О том, кто поверил в него, когда другие не верили. О том, кто сказал: «Ты не просто сын кузнеца. Ты — тэн. Ты будешь управлять землёй и людьми. Ты будешь судить и решать. Ты будешь отвечать за них». Cenric помнил этот день. Он помнил, как король положил руку ему на плечо и сказал: «Не подведи». Он не подвёл.

— Ælfredo, — сказал Cenric.

Elfgyth улыбнулась. Она не спросила почему. Она знала. Она тоже помнила.

— Ælfredo, — повторила она. — Хорошее имя.

Haggona подошла и положила ребёнка на грудь Elfgith. Ребёнок заворочался, потянулся, нашёл грудь. Elfgyth поморщилась, но не отстранилась. Она смотрела на сына и улыбалась. Cenric смотрел на них обоих и думал: «Теперь у нас есть сын. Теперь у нас есть наследник. Теперь у нас есть будущее».

Священник снова начал читать молитву. Cenric отвернулся. Он подошёл к окну, открыл ставни. В комнату ворвался свежий воздух — холодный, с запахом дыма. Где-то за стеной жгли стерню. Дым поднимался к небу, серый, тяжёлый. Cenric смотрел на него и думал: «Этот дым будет с ним всю жизнь. Пусть он запомнит его. Пусть он знает, откуда он пришёл».

Часть 2: Ягоды

I

В 849 году, ранней осенью, отец позвал Cenric'а во двор.

Wulfric стоял у поленницы. Он был не старый — ему было едва за сорок, — но спина уже согнулась от работы, а руки были в мозолях, которые не сходили даже зимой. Он посмотрел на сына и сказал:

— Дров мало. Зима будет злая. Пойдёшь в лес.

— Когда? — спросил Cenric.

— Сейчас. — Wulfric кивнул на топор, который стоял у стены. — Возьми топор. И верёвку. Нужно два воза. Меньше не возвращайся.

Мать вышла из дома. Она вытирала руки о фартук. Она посмотрела на Cenric'а и сказала:

— Хлеба возьми. И воды. Не пей из ручья — там листья гниют.

— Знаю, — сказал Cenric.

— Ничего ты не знаешь, — сказала она. — Тебе семнадцать. В семнадцать все думают, что знают. — Она ушла в дом и вернулась с куском хлеба, завёрнутым в тряпицу, и глиняной флягой. — Иди. И не задерживайся. Темнеет рано.

Cenric взял топор, верёвку, хлеб, флягу. Он не спросил, почему именно он. У него были братья, но они работали в поле. Он не спросил, почему отец не пошёл сам. У отца болела спина. Он просто кивнул и пошёл.

Лес был в дне пути — недалеко, но и не близко. Сначала шло поле, потом — луг, где паслись овцы, потом — овраг, который весной превращался в реку, а осенью был просто грязной канавой. Cenric шёл по краю поля, вдоль межи, и смотрел на лес. Лес был стеной — тёмной, густой, с редкими просветами, где стояли берёзы. Он шёл и думал о викингах. Он всегда думал о викингах. Он думал: «Если они придут осенью — успеем ли убрать урожай? Если придут зимой — хватит ли дров? Если придут весной — успеем ли вспахать?»