Ждуля - страница 4

«Вы странный, Антон», — написала она, впервые назвав его по имени.

«Я знаю. Мне это часто говорят. Но странные люди — самые настоящие. Ты еще не заметила?»

«Заметила. Поэтому и продолжаю с вами говорить».

Он прислал короткое «ха» — обозначение смеха, но Алиса представила этот смех хриплым, низким, без настоящего веселья. Смех человека, который разучился радоваться, но еще помнит, как это делается механически.

За окном ночь сменилась глубокой предрассветной тишиной. Ветер утих, город замер в той особенной невесомости, которая бывает только между тремя и пятью утра. Алиса не замечала времени. Она подлила себе еще чаю — на этот раз зеленого, горячего — и закуталась в плед. Переписка продолжалась.

«Вы сказали, что хотите найти живые души. Что это значит?»

Он ответил не сразу, и она представила, как он сидит где-то в тускло освещенной камере, возможно, на нижней шконке, с телефоном в руках (или с чем там сидят заключенные? у них же отбирают телефоны? как он вообще выходит в сеть? — эти вопросы она решила пока не задавать).

«Живая душа — это человек, который еще способен чувствовать. Не рефлекторно, не по привычке, а по-настоящему. Большинство людей мертвы внутри. Они ходят на работу, женятся, рожают детей, покупают квартиры — и все это на автопилоте, потому что так принято. Они не задают вопросов, не сомневаются, не бунтуют. Они как зомби. Только гниют медленнее».

«И вы ищете тех, кто не зомби?»

«Да. За последние три года я встретил, может быть, двоих. Ты — третья».

«Откуда вы знаете? Вы меня совсем не знаете».

«Знаю. Ты ответила мне. Зомби не отвечает незнакомцам ночью. Зомби блокирует, жалуется в поддержку и идет спать».

Алиса невольно улыбнулась. Логика в этом была. Шальная, перевернутая с ног на голову, но логика.

«Расскажите мне о своей жизни там, — попросила она. — Как проходит ваш день?»

«Хочешь экскурсию в преисподнюю?»

«Хочу».

Он начал описывать — сухо, без прикрас, но при этом ярко, как заправский писатель. Подъем в шесть утра. Проверка. Завтрак — размазня, которую он называет «баландой» без иронии. Работа в цеху — они собирают какие-то коробки для государственного заказа, и можно выбрать, хочешь ли ты горбатиться за копейки на лицевой счет или сидеть в камере и смотреть на стены. Он выбирал работу. Не ради денег — ради движения, ради того, чтобы хоть как-то убить время, которое там течет иначе: густо, медленно, как застывающий воск.

«Знаешь, что самое тяжелое?» — написал он под конец.

«Что?»

«Не еда, не холод, не даже режим. Самое тяжелое — это отсутствие красок. Тут все серое. Стены, одежда, лица. Через год начинаешь забывать, как выглядит настоящий цвет. Я иногда закрываю глаза и пытаюсь вспомнить закат. Не тот, что на картинке, а настоящий — оранжевый, с розовыми прожилками, с запахом пыли и травы. И не могу. Он ускользает. Остается только серый».

У Алисы защипало в глазах. Она не знала, манипуляция ли это — нарочно давить на жалость, — или настоящая боль, но что-то внутри нее отозвалось с такой силой, что перехватило дыхание. Она представила человека, который годами не видит красок, и ей стало страшно. Не за себя — за него. Это было новое, незнакомое чувство — переживать за того, кого ты никогда не видел вживую.

«А книги? — спросила она. — Вам можно читать?»

«Книги — единственное, что спасает. У нас тут библиотека, представляешь? Маленькая, но я прочитал почти все. Начал с того, что попроще — детективы, боевики. Потом перешел на классику. Достоевский тут особенно хорошо заходит. "Записки из Мертвого дома" — почти автобиография. Я потом тебе расскажу, что он написал правильно, а что — нет».