Читать онлайн Анна Ветрова - ЗВОН СО ДНА

Телефон зазвонил в семь пятьдесят утра, в воскресенье, и Егор Вершинин понял, что это не к добру, ещё до того, как взял трубку. В Брейтове по воскресеньям никто никому не звонил в такую рань. В Брейтове по воскресеньям вообще ничего не происходило: за десять дней командировки Егор успел в этом убедиться.

– Вершинин, – сказал он.

– Товарищ майор, дежурный Лопатин. Тут из Затопья звонили. Участковый Сомов. У них утопленник.

– Утопленник – это к полиции.

– Сомов говорит – не просто утопленник. У него голова пробита. И это Голованов. Пётр Ильич. Который музей.

Егор сел на кровати. Гостиничный номер на втором этаже районной гостиницы «Моложане» был узким, как пенал, с обоями в мелкий цветочек и видом на автостанцию. За окном шёл мелкий серый дождь.

– Подполковник Гусев в курсе?

– Подполковник Гусев в Ярославле до понедельника. Сказал, раз вы у нас по особо важным – вам и ехать.

Егор усмехнулся. Особо важные. Его прислали в Брейтово «на усиление» после того, как он на совещании в областном управлении сказал заместителю руководителя всё, что думал о прекращённом деле по пожару в Тутаеве. Усиливать здесь было некого и нечего: две кражи, драка у клуба, браконьеры. Егор понимал, что это ссылка. Ссылку обещали на месяц. Десять дней прошли.

– Сколько до Затопья?

– Двадцать пять километров. Только дорога, товарищ майор… Вы на своей поедете? Не надо на своей. Сомов сказал – он вас на повороте у Прозорова встретит на УАЗе. После Прозорова на легковой не пройти.

Через сорок минут Егор уже трясся по раскисшей грунтовке в старом серо-зелёном УАЗе. Свою серую «Октавию» он оставил у магазина в Прозорове: Сомов посмотрел на неё, вздохнул и сказал, что дальше её придётся тащить трактором.

Участковый был невысоким, плотным, с седыми усами, в форменной куртке поверх свитера. Руки у него были большие, красные, рыбацкие. Он вёл машину молча, объезжая ямы с бурой водой, и только на середине дороги сказал:

– Пётр Ильич меня в пятом классе учил. Историю. Двойку ставил за Куликовскую битву.

– Давно вы его знали.

– Всю жизнь. – Сомов помолчал. – Его все всю жизнь знали.

– Что случилось?

– Лёха Кривцов нашёл. Рыбак наш. Утром сети проверял – там, у церкви. Позвонил мне в семь сорок две. Пётр Ильич лежит на ступеньках паперти, лицом в воду. Воды там – сантиметров сорок у нижней ступеньки. А на затылке рана. Я его не трогал. Только пульс проверил. Холодный уже. Я там Лёху оставил, чтоб никто не подходил.

– На ступеньках паперти? – переспросил Егор. – Церковь же затоплена.

Сомов посмотрел на него искоса.

– Вы не здешний, товарищ майор.

– Ярославский.

– Тогда сейчас увидите.

Дорога вынырнула из леса, и Егор увидел.

Водохранилище лежало впереди серой бескрайней равниной, сливаясь на горизонте с таким же серым небом. Но берег был не там, где ему полагалось быть. Вода отступила далеко, на сотни метров, обнажив широкую полосу бурого ила, песка, мокрых коряг и чего-то ещё – чего-то, что Егор не сразу понял. Прямоугольники. Ряды тёмных прямоугольников, уходящих от берега в воду. Фундаменты. Кирпичные и каменные фундаменты домов, выступающие из ила на полметра, на метр. Между ними тянулась светлая полоса – дорога. Старая мощёная дорога, булыжник которой блестел под дождём. Она уходила от берега прямо в водохранилище, как будто приглашала идти по ней.

А в конце дороги, далеко, в шестистах метрах от берега, из воды поднималась церковь.

Белая, облупленная, без куполов, с пустыми чёрными окнами. Рядом с ней – колокольня, высокая, узкая, с проломленной крышей. Обе стояли посреди серой воды, как два корабля, севшие на мель. Только сейчас под ними была не вода, а земля. Мокрая, бурая, вязкая земля.

Егор смотрел и не мог отвести глаз.

– Ильинский Погост, – сказал Сомов. – Село было. Его в сорок первом затопили, когда плотину в Рыбинске закрыли. Две тысячи человек выселили. Дома кто разобрал и увёз, кто сжёг. Церковь не тронули – не успели или не захотели. Так и стоит. Обычно вода у неё до окон. Туристы на лодках приезжают фотографировать. А в этом году лето сухое, осень сухая, воду с плотины сбрасывают – вот и вылезло всё. Такого со времён затопления не было. Старики говорят – в семьдесят втором так же было, но меньше. А сейчас вон – вся деревня наружу. И кладбище.

– Кладбище?

– Вон там, правее. Кресты, плиты. Где не смыло.

Егор вспомнил. Вспомнил так отчётливо, что на секунду перестал слышать мотор УАЗа.

Бабушка. Анна Степановна Вершинина, урождённая Кузнецова. Маленькая, сухая, в синем платке, на кухне в их ярославской хрущёвке. Она пекла пироги с капустой и рассказывала, а он, восьмилетний, сидел на табуретке и слушал. «Я из Ильинского Погоста, Егорушка. Из-под воды. Нас в сорок первом выселили, мне десять лет было. Мамка плакала, а мы с братом радовались – в город едем. А ночью, последней, колокол звонил. Его снимали, а он сорвался. Упал в воду. Как будто сам прыгнул. И потом, все годы, говорили – он звонит со дна. Перед бедой. Перед смертью. Кто услышит звон со дна – того вода к себе зовёт».

Бабушка умерла семь лет назад. Он так и не съездил с ней посмотреть на её затопленное село. Она просила, а он всё откладывал. Работа.

– Товарищ майор?

– Да. Едем.

Затопье оказалось длинной деревней, вытянутой вдоль высокого берега: сотня домов, половина заколочена, вторая половина – крепкие, крашеные, с огородами и сараями. В центре – магазин, клуб, старое двухэтажное здание из красного кирпича с вывеской «Музей Мологского края». На северном краю, у самого обрыва, за новым забором из сосновых досок, – большой бревенчатый дом с резными наличниками, несколько домиков поменьше и вывеска с затейливыми буквами: «Мологская пристань. Гостевой дом. Рыбалка. Баня. Экскурсии».

Сомов остановил УАЗ у большого деревянного креста на краю обрыва. Крест был новый, из тёмного дуба, с табличкой: «Жителям Мологского края, покинувшим родные места. 1941–1947».

У креста стояли люди. Человек пятнадцать: женщины в куртках и платках, двое мужиков в камуфляже, несколько стариков. Они молчали и смотрели вниз, на косу, на церковь. Когда УАЗ остановился, они обернулись.

– Расходимся, расходимся, – сказал Сомов, вылезая. – Нечего тут.

Никто не разошёлся.

Вниз с обрыва вела деревянная лестница. От лестницы начиналась коса – та самая старая дорога, которую Егор видел издалека. Вблизи она оказалась шире, чем казалась: метров восемь, и булыжник местами был покрыт слоем ила, местами – чистый, вымытый, чёрный. По обе стороны тянулись фундаменты. Егор шёл по середине дороги и смотрел на них. Вот здесь был дом. Вот печь – осевшая груда кирпичей с остатками чугунной плиты. Вот крыльцо: три каменные ступеньки, ведущие в никуда. Вот колодец – круглый сруб, полный чёрной воды.

Где-то здесь был и бабушкин дом. Она говорила – третий от церкви, с правой стороны.

– Сапоги у вас хорошие? – спросил Сомов.

– Нормальные.

– Ближе к церкви будет по щиколотку. Там вода ещё стоит.

Ближе к церкви действительно было по щиколотку. Дорога спускалась чуть ниже, и в углублениях стояла вода – мутная, холодная, с плавающими листьями. Церковь выросла перед ними: огромная, белая, с потёками ржавчины и зелени по стенам. На высоте человеческого роста по всему фасаду тянулась тёмная полоса – след многолетней воды. Выше полосы штукатурка была белой. Ниже – бурой, облезлой, с выступающим кирпичом.

Паперть – широкое каменное крыльцо с пятью ступенями – вела к западным дверям. Дверей не было: чёрный пролом. На нижней ступеньке, наполовину в воде, лежал человек.

Рядом стоял мужик в высоких рыбацких сапогах и брезентовой куртке, худой, небритый, с красными глазами. Он курил, держа сигарету в кулаке, и смотрел не на тело, а куда-то в сторону, на колокольню.

– Лёха, – сказал Сомов. – Майор Вершинин. Из Следственного комитета.

– Здрасьте, – сказал Лёха, не поворачивая головы.

Егор подошёл к телу.

Пётр Ильич Голованов лежал лицом вниз, головой к воде, ногами к дверям церкви. Как будто вышел из церкви, споткнулся на ступеньках и упал вперёд. Пожилой, худой, в старом коричневом пальто и резиновых сапогах. Седые волосы, редкие на макушке, слиплись. На затылке, чуть правее середины, – рана. Не очень большая. Рваные края, запёкшаяся кровь, которую вода размыла, но не смыла до конца. Лицо – в воде. Руки – вдоль тела, одна подвёрнута под живот.

Рядом, на второй ступеньке, лежал фонарь. Большой, жёлтый, аккумуляторный, с разбитым стеклом.

– Вы его переворачивали?

– Нет, – сказал Сомов. – Пульс на шее пощупал. И всё.

– А вы? – Егор повернулся к Лёхе.

Лёха дёрнул плечом.

– Я что, дурак? Я его увидел – и сразу Петровичу звонить.

– Во сколько вы его увидели?

– Полвосьмого. Я сети ставлю там, за колокольней. Каждое утро снимаю. Иду – а он лежит.

– Вы каждое утро здесь ходите?

– Ну.

– И вчера вечером?

Лёха впервые посмотрел на него. Глаза были мутными, воспалёнными. От него пахло вчерашним перегаром.

– Вечером я дома был. Спал.

Егор присел на корточки у тела. Ступени были мокрые, скользкие, с налётом зелёного ила. Он посмотрел на них. Посмотрел на фонарь. Посмотрел на рану.

Такую рану можно получить, если упасть затылком на камень. Но человек, упавший затылком, лежит на спине. А Пётр Ильич лежал лицом вниз.

Если он упал вперёд, то ударился бы лбом или лицом. А рана была на затылке.

– Следов вокруг много? – спросил он.

– Ночью дождь шёл, – сказал Сомов. – С полвторого, мелкий, до самого утра. Ил размыло. Наши с Лёхой следы есть. Ещё чьи-то – не разберёшь. Тут же в последние недели полдеревни ходит. Туристы. Ребятня. Все смотреть ходят.

Егор встал. Огляделся.

Церковь возвышалась над ним, тёмная, молчаливая. Слева, в двадцати метрах, стояла колокольня – прямо в воде, по колено. Вода вокруг неё была тёмной, неподвижной. А чуть дальше колокольни, к востоку, из воды торчало что-то большое, зеленоватое, округлое – как спина огромной черепахи. Металлическое. Покрытое ракушками и водорослями.

– Это что?

Сомов проследил его взгляд.

– Колокол, – сказал он. – Илья. Главный колокол. Его в сорок первом снимать стали, а он сорвался и упал. Так и лежит. Раньше на глубине был, водолазы приезжали, смотрели. А сейчас вон – край торчит.

– Звонил он, – сказал вдруг Лёха.

Егор обернулся.

– Что?

– Ночью звонил. Илья. – Лёха смотрел на колокол, и лицо у него было серым. – В полночь почти. Три раза. Вся деревня слышала. Спросите кого хотите.

– Колокол, который лежит на боку в воде, – сказал Егор, – звонил?

– Звонил, – тихо сказал Сомов.

Егор посмотрел на участкового.

– Вы тоже слышали?

Сомов кивнул.

– Я у Багровых был, на дне рождения. Мы все слышали. Без двадцати двенадцать. Бум… бум… бум. Низко так. Аж стёкла дрогнули. Алла Викторовна ещё сказала: «Это Илья». И все замолчали.

– Перед смертью звонит, – сказал Лёха. – Все знают. Кто звон со дна услышит…

Он не договорил. Отвернулся и сплюнул в воду.

Егор снова посмотрел на колокол. Зелёная медная спина, облепленная ракушками. Вода плескалась у её края. Ни верёвки, ни языка, ни звонаря.

«Кто услышит звон со дна – того вода к себе зовёт».

– Николай Петрович, – сказал он. – Вызывайте эксперта из Брейтова. И судмедэксперта. Тело не трогать до их приезда. Вокруг церкви никого не пускать. Это убийство.

Сомов не удивился. Он только снял фуражку, провёл ладонью по седым волосам и надел её снова.

– Я так и думал, – сказал он. – Пётр Ильич сюда не гулять ходил. Он к церкви ходил с августа, как вода ушла. Каждый день почти. Что-то искал там. В подклете. Никому не говорил – что.