Асклепиада - страница 2

– Метод дренирования плевральной полости, – поддакнул я. – На четвёртом курсе проходили – метод по Липникову.

– Вот-вот. Должно быть, Липников там главный с этими смертями. Подозреваю, что с его лёгкой руки сотрудники участвуют и скрывают… Ты уж постарайся им как-то в доверие втереться, лучше тебя никто не сумеет.

Я приосанился. Этим талантом я гордился – за всю жизнь не завёл ни одного недоброжелателя: вот как родился, так сразу всем и понравился. Ну, кроме Наташи и её отца. Но это только поначалу.

– А с ними только подхалимством, – согласился я. – Видно, сама судьба нас тогда уберегла, что с датой не сговорились… Чего смеёшься?

Наташа, хихикая, уткнулась мне лбом в плечо.

– Да дядя Слава – он ж опять небось занавески захочет нам всучить. Эти, жёлтенькие свои. Вот спорим, на свадьбу их нам подарит?

– А знаешь, что он в прошлый раз мне написал?

– Ну?

– Со своей гипертонией он не придумал ничего лучше, чем спросить собутыльника, бывшего сантехника. А тот ему сказал, что понижать давление вредно. Знаешь, чем подкреплял? Мол, если в забитых трубах упадёт давление, то вода не дойдёт до верха. Так, пишет, и в сосудах: понизили давление – и кровь до головы не добирается. Получается инсульт!

– Оригинально. – Наташа иронически похлопала меня по руке. – Ты кардиологу расскажи, ему премию выпишут за открытие.

Дядя Слава – это старший брат моей матушки. Он у нас один из тех, кого войной по голове ударило в прямом и переносном смысле: прилетел осколок в лобную долю, случилась контузия, и с тех пор он стал чудить.

Меня война застала на одиннадцатом году. Я её встретил в тылу, у нас в Куйбышеве. Вспоминать больно, как я поначалу чувствовал какой-то ажиотаж и… не будет сказано в мою честь, но радость. Все мы были уверены, что уж через пару если не дней, так месяцев услышим победные сводки. И будет война точно как наша, дворовая – игрушечная.

Мы с матушкой, фельдшерицей по профессии, жили возле эвакогоспиталя, и каждое утро, начиная с осени, привозили их. В пятнах, отёках, грязных бинтах, безногих, безруких, в гнойниках и с ямами в головах. Вереница, медленная и тугая, как похоронный караван, вплывала в ворота под нашими окнами на ржаво поскрипывающих телегах. Раненые сюда поступали, как правило, примерно на пятый, а то и десятый день, что означало, что в ранах уже копошились мясные мухи. И лишь гораздо позже я понял, что даже так мы всё равно не видели реальности, потому что до нас успевали доехать лишь те, кому по-настоящему повезло.

Как стало понятно, что дело на фронте плохо, я напросился санитаром в мамин госпиталь. Учёба всё равно шла со скрипом, не до неё было: в школах открыли больницы, учебные смены были короткие. Трудились все начиная с десяти лет. В основном, конечно, на заводах – тогда ежедневно с наших конвейеров уходило по двадцать ИЛов, – а я дежурил в бараках. Носил воду от колонки, помогал мыть раненых, разносил пайки, менял-стирал бельё и бинты: у нас один бинт двадцать ран переживал. На каждую медсестру по шесть добровольцев-санитаров, и половина – школьники да студенты.

Я быстро с концами переехал в госпиталь. Смысл было тащиться домой, когда круглые сутки кому-то требовалась помощь? Вынести утку, дать воды, покормить. Странно мы тогда жили. В перерывах между стиркой играли в резиночки во дворе, пока в коридорах стонали раненые с размозжёнными суставами. Иногда Наташа меня подменяла. Спали по очереди, учились, сидя между койками и пользуясь подсказками солдатиков, бегали им за махоркой.