Асклепиада - страница 3

Главным в госпитале был наш хирург, Бесарион Васильевич Нижин. Уже в почтенном возрасте, столько войн пережил: и Зимнюю, и Халхин-Гол, и при Польше успел побывать. Самого Вишневского знавал. При нём всё работало как часы. В армию из нашего госпиталя возвращались рекордные семьдесят процентов, а ведь мы специализировались на костно-суставных и черепно-мозговых, обрабатывали все виды травм опорно-двигательного аппарата. Нижин был медик ещё старого образца – обстоятельный, неторопливый, что не мешало ему везде успевать, богобоязненный, и прибавлял к словам «с»: ну-с, так-с, позвольте-с… Среди добровольствующих подростков он регулярно высматривал тех, кто подаёт надежды, кто учится на курсах, рвётся к знаниям, у кого рука лёгкая. Приметил и меня.

Мне-то, конечно, всё давалось проще многих, меня ведь ещё матушка учила. Читала на ночь пособия по первой помощи, рассказывала про Бехтерева, Мечникова, Суслову, Шабанову, Боткина. Давала атласы поиграть. Выдумывала всё так, чтобы звучало как сказка: «Давным-давно жил да был в Харьковской губернии один юноша, любил смотреть за морскими звёздами…»

Нижин подключил меня вначале к инъекциям, потом к обходам, вместе с другими желающими брал смотреть операции. Кажется, тогда-то я и понял, что хочу уйти в травматологическую хирургию. Прямо в процессе, на свой манер, степенно и основательно, будто в анатомическом театре, Бесарион Васильевич разъяснял нам теорию, пользуясь практикой как пособием. А на умерших давал перед сном потренироваться, показывал, рассказывал, как работает организм. Медиков тогда не хватало – вернее как, говорили, плохих хоть отбавляй, а хороших днём с огнём не сыскать, – так что госпитальный совет эту его затею оценил положительно.

Как мне исполнилось четырнадцать, Бесарион Васильевич даже разрешил чуть-чуть ассистировать, я ему уж больно нравился.

– Ну-ка-с, дружочек, подсоби, – бубнил он из-под маски, отдавая мне в руки иглодержатель, и сам брался за щипцы.

Я холодел от паники: человеческое тело! Наживую шить! Ни новокаина, ни препаратов для наркоза-то вдоволь не присылают. На меня, юнца с ломающимся голосом, хлопают два испуганных солдатских глаза, заливаемые холодным по́том.

– Да вы, Петруша, не бойтесь, – успокаивал солдатика Бесарион Васильевич. – У нас Степан Дмитрич вел-ликий специалист! Он такие швы красивые делает, у-у-у! Хоть бантик вяжи.

Ни слова, правда, что вся эта красота мне давалась прежде лишь на его почивших товарищах.

Но особенно… особенно меня поражали контузии, травмы головы, спины. Горько поражали: как странно, как радикально иначе ведёт себя организм при повреждениях нервной ткани. Помню, как дежурил сутками у койки солдатика с вдавленным переломом затылочной кости; во время бомбёжки снаряд прилетел в избу, и осколком печи его мазнуло прямо под затылком. Товарища убило на месте, а сам он выжил. Когда его доставили, он был в оглушении, его всё время тошнило, даже имя не мог вспомнить. Ему то казалось, что он ещё там – под Новгородом, в Вишерах, то, что и войны никакой нет, а это он заснул и проснуться не может. И вот солдатик лежал, из глаз тянулись сырые дорожки от жгучей головной боли. Повязка под затылком промокала от мутноватого, смешанного с кровью ликвора. Солдатик почти не говорил – голос осип, глотал он с трудом – и кивать не мог, больно. Изъяснялся на мои записки в уголке газеты кривым почерком. Я страшно тревожился, что дело дойдёт до менингита.