Дамское танго - страница 3

— У, пет-тух Гамбурский…

На что тот недоуменно повертел головой, но, не увидев за собой никого, склонил её набок и удивленно поднял бровь.

Помывшись кипятком в переполненной бане, Микола вышел из комбината в парилку нескончаемого дня. Посматривая, чтобы не попасться на глаза Раюхе и готовый в случае чего спрятаться за ёлку, посвистывая, будто невзначай он прошёлся вдоль Доски почета. Перед последним портретом, который никто, кроме него самого не опознавал и к которому ещё сам не успел привыкнуть, Лётчик замедлил шаг. При съёмке, чтобы не походить на корейца, слегка косящие в стороны глаза он свёл к переносице и выпучил так, что его чуть было, не покусала болонка фотографа. Пересниматься же наотрез отказался, в результате чего дорожащий своей репутацией мастера, Зяма Моисеевич в тот день напился, как сапожник.

Дома Миколу ждали нечищеный коровник и ещё тысяча дел, а он всё стоял в тени поникшей березы. Было противно и тоскливо. С болью представил сочувствующие и одновременно осуждающие глаза матери. Хотелось исчезнуть, раствориться… Заблудиться в лесу и, может быть, даже умереть с голоду. И он пошёл туда, куда указывал стоявший напротив, напудренный бронзой Ленин. Выйдя на дорогу, замешкался, и тут же попал под колесо с трактора «Беларусь». Благо, оно было без покрышки: огромную камеру катили на пруд два пацанёнка.

В лесу звенела мошкара, весело щебетали птицы, но Лётчик ничего этого не замечал. Обходя встречных людей, не разбирая дороги, он упорно брёл в заданном направлении и спустя час, весь в паутине и репьях, с шумом вывалился на прогалину. Тотчас же на его голову обрушилась лавина звуков, в которой было всё: детские крики, песни, женский смех, кваканье лягушек, всплески воды… Перед ним в балке, во всей своей предвечерней красе искрился пруд. По зеркальной глади неспешно скользили прогулочные лодки, а склонившиеся с берега серебристые ивы зачарованно любовались собственным отражением.

Постепенно в хаосе звуков он стал различать отдельные слова. Было слышно, как на детском пляже возле пионерского лагеря, где вода бурлила от загорелых маленьких тел, кричали голосистые вожатые:

— Отряд Павлика Морозова, будьте готовы!

— Всегда готовы!

— Топорков! Не выплывай за флажки! Дощечкина! Держи Топоркова!

Из репродуктора дома отдыха разносилось над прудом и множилось эхом:

— Ой, рябина кудрявая…

Заглушая «Рябинушку», подвыпившая компания за кустами старательно выводила:

— И в забой отправился парень молодой…

От одной только мысли о водке у Миколы сжались челюсти, и вспотел лоб. Шершавый, как рашпиль, язык прикипел к нёбу. Хотелось пить. На противоположном берегу, до которого в этом месте было рукой подать, в конце небольшой набережной работал буфет, но у Лётчика не было денег. Среди смакующих пиво, по плечистой фигуре он узнал известного в посёлке злостного тунеядца, стилягу и спортсмена-индивидуалиста Жоржа. "Где же справедливость? Жорж не только пил сам. Он ещё угощал какую-то даму в брюках. А где же каждому по труду? Если кое-кто будет так соблюдать моральный кодекс строителя коммунизма, когда ж мы тот коммунизм построим?"

От нечего делать Микола полюбовался скульптурой в центре набережной. Огромную бетонную, с надутыми щеками рыбу, стоящую на хвосте, обнимал свежевыбеленный мальчик. От этой группы уходила наверх и терялась среди высоких ясеней неширокая, с лепными перилами лестница. По ней уже потянулись в столовую и на танцплощадку отдыхающие. Однако на парковых скамейках немало публики ещё оставалось понежиться в предзакатных лучах солнца. Внимание Лётчика привлек солидный мужчина в полосатой пижаме с полотенцем на шее, оживлённо жестикулирующий перед спутницей. Микола знал, что дом отдыха этот — всесоюзного значения, и смотрел на людей за прудом во все глаза, как на иностранцев.