Читать онлайн Владимир Зоря - Дамское танго

Рисунок автора

Песня была созвучна и унылому однообразию выжженной степи, и подавленному настроению Махно… Сидя в своей коляске, он неотрывно смотрел в небо, где, привлечённый блеском его очков, парил одинокий ворон.

«Вот так же кружит где-то близко и Котовский». Махно был наслышан о его зверствах и чувствовал кожей, что пути их сходятся всё ближе.

— О… — он задумчиво покачал головой и заиграл желваками, — рубка будет кровавой.

Ураганный ветер перемен пронёсся и над этой богом забытой станцией, оставив повсюду свои следы: сожжённую водокачку и разграбленное депо, наполовину вырубленную полосу старых акаций вдоль шляха, за которой пытался укрыться со своими соратниками Махно.

Частая смена власти одурманила головы обывателей близлежащего местечка, но зато развила у них чувствительность других частей тела. Сидящий на рельсах — возле станционного сортира, чтобы не привлекать внимания — подкупленный стрелочник украдкой начал сигнализировать флажками. Но что-то в нём не нравилось Махно. «Уж очень старается, не перекуплен ли Котовским?»

Увидев условные знаки, разношёрстная толпа в засаде зашевелилась — приближался эшелон. Атаковали молча, на ходу цепляясь за подножки и отталкивая друг друга локтями. Махно первым оказался на вагоне и тут же принялся за дело.

Когда операция уже заканчивалась и, казалось, опасность позади, раздался душераздирающий крик:

— А ну, бросай мешки! Я Котовский!!

Махно сжался и осторожно поднял близорукие глаза. Над ним угрожающе раздувал усатые щёки тщедушный мужичок, по случаю жары в майке и, почему-то, в танковом шлеме. От безысходности, как человек, которому уже нечего терять, Махно начал возмущаться:

— Позвольте, а почему вы не по форме одеты? Я буду…

В следующее мгновение Котовский откуда-то из-за головы, как ниндзя, с кошачьим визгом выхватил резиновую дубинку, и на спину Махно будто плеснули кипятком.

— Ой, ё… лки-палки…

— Товарищ лейтенант, вам помочь? — раздалось снизу, и Махно подумал: «Их тут целая банда…».

Суетливо вытряхивая мешок, он всё же ухитрился оставить в нём пару кусков угля. Затем повернулся и молча полез из вагона, шевеля лопатками под полувоенной рубахой, как будто там бегали блохи. «А предчувствие не обмануло», — мелькнула мысль. Последнее, что он увидел краем глаза, были бутылки, которые совали Котовскому в специальную, закамуфлированную под его милицейские штаны, сумку на поясе. Спускаясь по песчаной насыпи, жаждущий мести Махно тихонько завыл:

— В атаку… За мной… Ура-а-а!!

— Что ты скулишь опять как пёс? — укусил чей-то раздражённый голос.

И Махно, с досадой швырнув мешок в пустую коляску, тронул её с места. Тачка сразу заскрипела всеми тремя своими колёсами, наводя на окружающих ещё большую тоску.

Станционное здание с облупившейся штукатуркой осталось позади. Теперь Махно шёл вдоль высокого, покрытого угольной пылью бетонного забора, за которым располагался «секретный объект». Чтобы туда заглянуть, представители районной администрации даже подпрыгивали на крышах своих автомобилей, хотя ни для кого в округе не было секретом, что именно привозили на объект огромные самосвалы и вывозили в соседние страны большегрузные фуры. В местечке поговаривали, будто корреспонденты газеты «Прожектор перестройки» даже пытались совершить под бетонную стену подкоп, но всё было тщетно.

Махно не был любопытен и думал сейчас о другом.

Нет, не его это призвание — на поезда нападать. Эти побои, этот ежедневный, унижающий достоинство страх… «Всё! Теперь начнется жизнь, наполненная смыслом: одухотворённая, по совести… Утром зарядка, вечером отбой… Вот заработаю как-нибудь денег… А как?» — Махно даже остановился.

Он приблизительно подсчитал, сколько нужно на уголь, и между лопатками опять зачесалось. А воображение рисовало: зима, в доме ледяной холод, костлявая рука голода вцепилась в детское горлышко… Что-то похожее на это он сегодня уже видел. «Так Котовский схватил бутылку самогона. А почём сейчас сахар? Нет — дорого. Что же делать?! Что же…»

Лишь сейчас он обратил внимание на стену, которую облепили, как мухи, жирные буквы: «Купим за очень большие деньги натуральные не седые волосы от 25 см. Только один день проездом в клубе шахты…»

Такими листовками уже давно был обклеен весь городок, и жена Махно говорила, будто это чей-то дьявольский замысел. Якобы этим текстом зомбируют, постепенно приучают людей к алчности, к деньгам, как к наркотикам; и в дальнейшем каждый будет готов пойти из-за них на любое преступление.

Махно быстро посмотрел по сторонам, затем по-бараньи нагнул голову и разведёнными пальцами, скосив глаза, стал замерять длину волос. Седых совсем мало — можно и повыдёргивать. До заданной длины не хватало всего два-три сантиметра. А на макушке были бы все двадцать пять. Но что подумают его бывшие ученики, когда увидят лысым? Раньше Антон Карпович Махно был школьным учителем по труду, но его сократили, решив, что этот предмет теперь не нужен.

«Неужели гипноз начал действовать? — он будто очнулся от наваждения и поспешил домой, — может, на "Поле чудес" ещё успею…»

Во дворе навстречу хозяину радостно бросился Серко.

— Ну, давай ещё целоваться будем… — недовольным тоном осадил его Махно, и пёс, опустив голову, побрёл в конуру.

«Шкура толстая, как у бегемота. Никаких тебе забот», — позавидовал он собаке. И, осторожно открывая дверь в дом, спохватился: «А где же цепь? Ну, это мог только свой… Конечно, сосед уже отнёс в приёмный пункт».

— Батька! Уголь принёс? — басом спросил лобастый крепыш лет шести.

— Вовка, ты как отца называешь?! — из тени вышла озабоченная хозяйка, и раздалась звонкая затрещина.

— О, ё-ханый бабай! — Вовка набычился и машинальными движениями начал выщипывать из головы короткую рыжую щетину. Он занимался этим довольно часто, когда задумывался, и надо лбом уже образовалась небольшая лысина. Поначалу родители пытались отучить его от этого детского греха подзатыльниками, но всё было напрасно, и они смирились.

— Да ладно, Лена, пускай называет, — Махно положил на шишковатую голову сына тяжёлую ладонь.

«Где жене понять романтичную мужскую душу…»

— Ну что, дождался рынка? — миловидная усталая женщина подсела к столу и стала ласкать мужа взором.

Махно напрягся и потупился.

— Пиво покупаешь в любое время суток, как и мечтал, да?

Махно внимательно рассматривал Вовкин затылок.

— И нигде никакой очереди?! — продолжала она радостно удивляться. — Напился? Вкусно?

— Ну, Леночка, интеллигенты ведь всегда шли на жертвы ради свободы. Нужно подождать ещё. Ты ведь знаешь, что демократии сотни лет строились.

«Что за пятно у Вовки над загривком? Неужели от рождения? А может, набили? Знакомый силуэт…» — крутилась мысль у него в голове. На затылке сына в родимом пятне Антон Карпович увидел вдруг фигу. Почти такую же, как на лбу у Горбачёва. Только у генсека кукиш смотрел справа налево, а у Вовки — слева направо.

— А что… — не успел Махно раскрыть рот, как сын пулей вылетел в соседнюю комнату и тут же вбежал обратно, держа на плече резиновую палку.

Махно привычным движением, как боксёр в глухой защите, закрыл голову руками, но Вовка пробежал мимо и небрежно бросил на кухонный стол кусок электрокабеля. Махно размахнулся, чтобы дать сыну затрещину, но Рыжий в последний момент наклонил голову, и Антон Карпович только ушиб об угол комода пальцы. «Затылком видит, что ли?»

— Тебя же могло убить током! Знаешь, сколько на электрослесаря нужно учиться? Учиться, учиться и ещё раз учиться! Ты где это взял?!

— Нашёл возле дырки в земле, — пробасил Вовка.

— А в дырке что было?

— Мужики матерились.

— Ну ладно, беги поиграй на улице, — натянуто улыбнувшись, Махно легонько подтолкнул сына к выходу.

Остановившись в дверях, Вовка обернулся и пробурчал:

— Там, под поливинилхлоридным пластикатом — металлокорд, — затем, выдернув из головы пару щетинок, строго добавил: — А заземляющую медную жилу не трожь! Она моя! — и не спеша вышел.

Оробевшие родители переглянулись. После этого Махно шваброй достал из тайника под диваном учебный слесарный инструмент, протёр от смазки и… работа закипела.

— Помнят, Лена, руки-то, не забыли… — и довольный, прикидывая, сколько он сможет выручить за алюминий, тихонько запел свою любимую:

Чёрный «ауди» по-поросячьи завизжал тормозами и замер, как вкопанный. На отполированном капоте волчком вертелся напоминающий гранату небольшой булыжник.

Сосед Махно — угольный бизнесмен Шубин, по кличке Добрый — бросил руль и схватился за пистолет, но стриженая рыжая голова через мгновенье уже затерялась среди цветущих подсолнухов.

— Нинель, чей этот выбль… мальчик?

— Тебе шо, Лёнчик, повылазило? — чуть не плача, жена Шубина тёрла ушибленный о стекло лоб. — Чей… Ленин!

Наступал XXI век.

Народ опускался на следующий виток развития.

Подташнивало.

Рисунок автора

На затерявшейся в донецких степях шахте "Заря коммунизма" заканчивалась первая смена. Микола, по прозвищу Корейский лётчик, пятерней, так, что шлёпнула нижняя губа, вытер катившийся из-под фибровой каски пот и обречённо, как на кресте, повис на угольной лопате.

— Ко-ко-ко-ко… — застучали у него в висках молоточки, и налетевшие куры, оттесняя одна другую, стали жадно выклёвывать из разбросанного навоза жирных розовых червей. Прошедшая, было, тошнота опять подступила к горлу. Огненно-рыжий петух, со свирепым видом прибежавший наводить порядок, до того напоминал своего хозяина, начальника участка Горбузаря, что Микола под вопросительным взглядом круглого петушиного глаза снова взялся за лопату.

«И дома навоз, и на работе навоз… — он сосредоточенно, как дегустатор поплямкал губами, — та чи и в роти гимно? И выпил же вчера на «гусаке»[1][1] меньше пол-литры. Говорил же — не идёт… Привы-ы-кнешь — привыкнешь… Третий год уже после армии привыкаю, а всё тошнит и тошнит. Може, и вправду, как говорит Вася Мосин, сходить на Кабанячий к бабке полечиться от нудоты?"

Если было на Земле пекло, то в этот день оно располагалось на горбузаревом огороде возле красного, пышущего жаром террикона. Казалось, солнце остановилось над старым сгоревшим отвалом. Разгневанное дерзостью этих жалких муравьёв, осмелившихся в соперничестве с ним добывать огонь и свет — оно решило поднапрячься и показать всю свою великолепную силу.

А люди всё глубже зарывались в землю и за долгие годы каторжного труда действительно стали ощущать себя муравьями. Они всё реже смотрели на небо. В каком-то неистовом азарте отдавали здоровье и даже жизни за блестящие чёрные камни, которые эшелонами едва успевал куда-то отвозить пыхтящий паровозик. Будто огромное ненасытное чудовище пожирало всё это, требуя ещё и ещё.

Вскоре паровозный дым растаял в вылинявшем небе, и лишь визг циркулярки, доносившийся с лесного склада, изредка нарушал тишину. В посёлке, раскинувшемся в сонном оцепенении по склону кряжа, жизнь почти замерла.

Колёса шахтного копра в паутине канатов покрутились в одну сторону, в другую и, как шестерни испортившихся часов, остановились вовсе. Теперь неподвижный пейзаж лишь слегка оживляла медленно, как жук, ползущая на террикон вагонетка. Пахло горевшей серой и креозотом. В знойном мареве среди зелёных садов лениво покачивались черепичные крыши домов. Ниже, улицы стекались в глубокую, манившую прохладой балку, на дне которой среди величавых верб и изумрудных капустников блестел ручей. Дальше он терялся в дубовом байраке, появляясь серебряной полоской среди леса уже почти на горизонте, в окружении каких-то сказочных строений. Там, почти в другом мире, в своей лесной республике жили люди, которых ещё только учили быть послушными. Они часто смотрели на сверкающее бриллиантами небо, не догадываясь, что потом об этом забудут. Только некоторым будет казаться, что такое небо они видели во сне. Там жили дети.