Дочери Батавии - страница 5

– Я вижу мачты! Их много! И склады, где работал отец. Мы почти на месте.

Как только карета остановилась в гавани, он выскочил наружу.

– Смотрите, сколько кораблей! – воскликнул он. – На каком же мы поплывем к «Батавии»?

Дождаться ответа ему не хватило терпения; он бросился к лабиринту деревянных причалов. Кузен Саскии был всего на пять лет ее младше – ему исполнилось двенадцать, – но вел себя как сущий ребенок. Рядом с ним она иногда ощущала себя степенной матроной.

Тетя Маргарета вручила кучеру стювер[3], неуклюже вылезла из кареты и начала указывать, как разгружать багаж. Саския вышла последней.

В лицо ударил порыв соленого морского воздуха, к которому примешивалась вонь конского навоза и гниющих в городских каналах нечистот. Саския никогда не бывала на месте дядиной работы – складах Голландской Ост-Индской компании, но в ее воображении в стенах деревянных складов витали приятные ароматы: гвоздики, мускатного ореха, чая, табака.

Окинув взглядом высокие складские здания, будто выраставшие из набережной, она заприметила в толпе незнакомку, привлекшую ее внимание. Саскии еще не приходилось видеть столь элегантной дамы: ее голубое шелковое платье расходилось складками от талии, а на плечи была накинута белая кружевная шаль, заколотая блестящей брошкой.

Даму провожали две женщины. Одна из них, постарше, молча ее обняла, по ее щекам струились слезы. Как только она отпустила даму в голубом, та вновь потянулась и прильнула к ней.

Женщина помоложе стояла в сторонке и наблюдала за происходящим, теребя загнутый край модной бобровой шляпки.

– Передай Будевину сердечный привет, сестра, – сказала она и встревоженно взглянула на пролетавшую мимо чайку. – Он хорошо устроился на Островах пряностей[4], но все-таки напомни своему мужу, что его дом – в Амстердаме.

– Да, напомни, – подхватила женщина постарше. Она отстранилась и промокнула щеки кружевной манжетой. – Надеемся скоро увидеть вас обоих дома.

– Так и будет, моя дорогая подруга, если от меня хоть что-то зависит, – ответила дама в голубом и наклонилась, чтобы в последний раз обнять женщину.

Кучер помог обеим сесть в их собственную карету, и они, взмахнув вышитыми платочками, уехали.

– Прощай, Лукреция, дорогая! Мы будем скучать.

Дама в голубом послала им воздушный поцелуй. Когда карета скрылась за углом склада, она поникла, как побитый морозом цветок, потом вздохнула, расправила плечи и выпрямила спину, будто придерживаемая невидимой рукой. У Саскии сжалось сердце. Боялась ли дама в голубом отправляться в плавание в одиночку? Не любовь ли придавала ей мужества?

А ей, Саскии, ради кого быть храброй? Она ведь осталась одна на всем белом свете. Саския прижала кончик большого пальца к медальону, висевшему на ленточке, повязанной вокруг шеи, почувствовала, как тот впился ей в кожу под лифом платья, и представила нарисованный на медальоне цветок: синий тюльпан, склонивший головку вправо на невидимом ветру.

Она не могла объяснить, что заставило ее надеть медальон. Безопаснее было бы оставить его в Амстердаме, в доме дяди и тети. Возможно, она надеялась, что медальон – символ прошлого – послужит ей талисманом и подарит мужество на пути в Ост-Индию, к неизвестному будущему.

Грохот заставил Саскию встрепенуться – она увидела молодую женщину в сером платье прислуги. Та достала из кареты обитый медью дорожный сундук и бросила его поверх другого такого же.