Читать онлайн Владислав Логачев - Хлеб для живых

Хенут резала хлеб так, чтобы дети не заметили плесени.

Она соскребала серый пушок раковиной, откладывала крошки на отдельный черепок и поворачивалась спиной всякий раз, когда Сенеб поднимал голову. Он сидел у порога и пытался вытащить колючку из пятки. Колючка вошла глубоко, а признаться было стыдно: отец велел не ходить к пустым загонам, и Сенеб, конечно, первым делом пошёл туда.

— Дай ногу, — сказала Хенут.

— Уже вытащил.

— Значит, дай другую.

Он протянул больную. Она посадила его ближе к свету, зажала пятку между коленями. У неё были жёсткие пальцы, в трещинах возле ногтей белела мука.

Хори наблюдал за ними с циновки.

— Он даже не плачет.

— А ты отвернись, — ответила Хенут. — При тебе ему неудобно.

Сенеб посмотрел на неё с благодарностью. Она не улыбнулась, но ослабила пальцы.

Дома так никто не делал. Отец обычно говорил: «Потерпи, я сейчас», потом долго искал иглу, сердился на себя и наконец выдёргивал занозу вместе с кусочком кожи. После этого они оба ходили злые, пока отец не приносил с улицы что-нибудь совершенно ненужное: гладкий камешек, перо, жука в сложенном листе.

Мать Сенеба умерла в прошлом разливе. Сначала всё в доме продолжало пахнуть ею. Потом отец выстирал оставшуюся одежду, и запах исчез. Сенеб рассердился так сильно, что бросил в него миску. Отец не наказал. Только поднял осколки и долго сидел с ними на ладони, будто собирался что-то починить.

Теперь, когда Бек уходил на работу, Сенеб ел у Хенут. Иногда оставался и ночевать. Хори был младше и мешал спать: клал ноги ему на живот, разговаривал, просил рассказать про скорпиона, которого Сенеб никогда не видел, но однажды по глупости придумал.

— Большой? — всякий раз спрашивал Хори.

— С твою ступню.

— Врёшь.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Хори смеялся и начинал кашлять. Последние дни кашель стал сухим и длинным. После него мальчик лежал неподвижно, прислушиваясь к груди.

Хенут вынула колючку.

— Вот. Целое копьё.

Она показала её Хори, и тот уважительно посмотрел на друга.

Вошёл Нахт. Его пояс был белым от каменной пыли, а под ногтем большого пальца синела краска. Он рисовал для умерших такие вещи, каких живые в их улице не видели: пруды, где было больше рыбы, чем воды, тяжёлые виноградные гроздья, длинные столы с мясом.

Сенеб любил смотреть, как он работает. Сначала человек на камне был набором углов, потом Нахт проводил кистью ещё раз — и у человека появлялось колено.

— Выдали? — спросила Хенут.

Нахт снял с плеча пустую сумку.

— Сказали, завтра.

Хенут вернулась к хлебу. Раковина заскрипела громче.

Нахт сел возле Хори, приложил губы к его лбу.

— Горячий ты у меня. Зачем солнце проглотил?

— Оно само.

— Выплюнь к вечеру. Мне работать надо, в темноте не умею.

Хори хотел засмеяться, но только закашлялся.

Когда пришёл Бек, хлеб уже лежал на четырёх черепках. Хенут поставила пятый. Бек заметил, что куски стали меньше, и сделал вид, будто не заметил.

Он принёс луковицу, завёрнутую в тряпицу.

— Целая, — сообщил он. — Богатеть начинаем.

— Садись, пока не украли, — сказал Нахт.

Пока Хенут делила луковицу, Хори потребовал оставить ему середину. Сенеб сказал, что середины там нет: везде одно и то же.

— Есть, — возразил Хори. — Самая маленькая.

Нахт разнял несколько белых колец, положил на ладонь сыну крошечный тугой побег. Хори торжествующе поднял его. Сенеб сделал вид, что не смотрит, хотя теперь и ему хотелось такой же.

— Можешь половину, — предложил Хори.

Сенеб отказался. Побег был величиной с ноготь, его невозможно было поделить, не потеряв, и именно поэтому предложение показалось обидным. Бек незаметно подвинул сыну кусок со своего черепка. Сенеб заметил. Все замечали такие вещи и делали вид, будто заняты другим.

Они ели медленно. Хенут осталась у очага. Сенеб видел её босую пятку и край платья, залатанный другой тканью. Когда она присела поправить топливо, он заметил у неё в руке тот самый черепок с соскобленными крошками.

Он перестал жевать.

Бек сразу посмотрел на него. Потом — на Хенут.

— Я утром ел, — сказал он и положил половину своего куска возле очага.

— Все вы утром ели, — ответила она, не оборачиваясь.

Нахт полез в сумку, хотя они уже видели, что она пуста.

Бек вытащил у него из-под локтя плоский камень. На камне был нарисован гусь с человеческой головой.

— Это кто?

— Начальник.

— Непохож. У этого глаза умные.

Хори засмеялся. На этот раз кашель не пришёл сразу, и все успели обрадоваться.

За едой Нахт спросил, не починит ли Бек низкую скамью. Та давно шаталась, но сегодня Хенут едва не упала вместе с тестом.

— С утра починю.

— Он каждое утро говорит, — сообщил Сенеб.

Бек посмотрел на сына.

Хори прыснул и торопливо зажал рот. У него из ладони выскользнул луковый побег. Он принялся искать в складках одежды, всё больше сердясь, а взрослые вдруг стали смеяться — не над ним даже, просто наконец нашлось что-то, над чем можно.

Сенеб испугался, что обидел отца. Но Бек вытащил из-под себя скамью, поставил перед собой и потребовал дать инструмент немедленно: не хочет, чтобы два бездельника испортили ему доброе имя.

Скамья требовала больше, чем он думал. Нахт подержал один край. Они спорили, кто её делал и кто потом неправильно пользовался. Хенут предложила до конца спора посидеть на полу.

Сенеб пошёл за водой для отца. Вернувшись, застал Бека нагнувшимся над ножкой: подбородок вытянут, нижняя губа прикушена. Он всегда так делал, когда что-нибудь не поддавалось. Мальчик поставил чашку возле его ступни.

— Не каждое, — сказал он.

Бек поднял голову.

— Что?

— Ты не каждое утро говорил. Только вчера.

Отец взял чашку, отпил.

— И позавчера, — сказал он. — Тут ты прав.

Сенеб сел рядом. Через некоторое время Бек дал ему подержать орудие. Не работать, просто держать, пока он подгоняет дерево. Сенеб выпрямил спину.

Хори тоже хотел помочь, но Хенут велела ему лечь. Он долго спорил, потом лёг с таким видом, будто это его собственное решение. Когда скамью закончили, спал. Побег лука нашёлся у него под коленом.

Хенут осторожно сняла его с ткани и положила на край черепка.

Бек не сразу увёл его домой. Надо было вернуть инструмент соседу, пока тот не лёг. На улице ещё держался свет, но в проходах уже потемнело, и Сенеб то и дело наступал в выбитые ногами ямки. Отец шёл впереди, зажав орудие под мышкой. Свободной рукой придерживал край одежды, чтобы не цеплялся за стену.

Возле соседского дома толпились женщины с сосудами. Воду принесли поздно, и теперь каждая старалась встать ближе. Из-за плеч торчали горлышки, бока кувшинов тёрлись друг о друга с сухим неприятным звуком. Бек остановился позади всех. Сенеб думал, что отец сейчас протолкнётся, скажет, что ему только вернуть вещь, но тот поставил сумку на землю и сел рядом с сыном.

У мальчика слипались глаза. Он уткнулся носом отцу в плечо и почувствовал запах пыли, высохшего пота, дерева. Под тканью двигалась лопатка. Бек незаметно переместил руку, чтобы Сенеб мог устроиться удобнее, и долго сидел так, хотя очередь ушла вперёд.

Домой они принесли немного воды. Бек отлил в чашку и велел вымыть ноги. Сенеб сердился: пятка уже не болела, зато теперь надо было опять пачкать пальцы. Пока он возился, отец вынул из ниши одежду, которой не было в доме Хенут. Развернул, проверил швы. Одну вещь отложил отдельно.

Это была короткая рубашка Сенеба. У горла темнело пятно, не отстиравшееся после прошлого разлива. Ипет говорила, что не стоит тереть сильнее, всё равно скоро вырастет. Бек сложил её так, чтобы пятна не было видно.

Мальчик отвёл глаза. Ему вдруг показалось, что смотреть на отца сейчас нельзя. Он слишком громко вылил грязную воду, задел чашкой стену. Бек вздрогнул, потом раздражённо спросил, обязательно ли разбить всё до конца.

Сенеб лёг, не отвечая. Отец ещё долго ходил по комнате. Сдвигал вещи, вынимал что-то из сумки и клал обратно. Потом вышел к порогу. Оттуда раздался тихий скрежет: он подтачивал орудие, которое завтра понадобится в работе.

Сквозь сон Сенеб видел полоску света под отцовским локтем. Когда Бек наклонялся, полоска исчезала; когда выпрямлялся, снова ложилась на пол. Мальчик несколько раз открыл глаза проверить, на месте ли она, и заснул только после того, как услышал рядом тяжёлое отцовское дыхание.

Позднее Сенеб помнил этот обед лучше, чем день, когда умерла мать. Светлую полоску лука между пальцами отца. Синюю краску у Нахта. Хенут, которая наконец села и отломила себе хлеба.

В памяти хлеб всегда был свежим.

За несколько дней до того обеда Бек повёл сына к воде.

Он собирался выменять немного рыбы и заодно исправить ручку на чужом ящике. Ящик был тяжёлый, громоздкий; нести его пришлось бы всю дорогу на спине, если бы Нахт не вызвался помочь. Хори увязался за ними. Хенут сначала запретила, потом потрогала его лоб и велела не заходить в воду выше колен.

— А если я упаду? — спросил Хори.

— Тогда вставай.

Нахт взял полотняную тряпицу на случай, если сын всё-таки упадёт и какое-то время не сможет исполнить материнское распоряжение.

Они вышли рано. Внизу земля меняла цвет. Камень уступал место затоптанной почве, дальше начинались поля. Сенеб каждый раз удивлялся, как быстро пропадало ощущение, будто ничего, кроме их улицы и скал, вообще не существует. Здесь кричали другие ослы. Люди шли в другую сторону. Женщина несла корзину так, словно в ней была пустота, хотя Сенеб видел тяжёлые дыни.

На берегу пахло мокрой верёвкой и рыбой. Мужчина в лодке вычерпывал воду половиной разбитого сосуда. Сенеб спросил, почему он не заделает дырку.

— Потому что тогда нечего будет делать, — ответил Бек.

Мужчина поднял голову.

— А тебе, вижу, уже нечего.

Бек рассмеялся и полез помогать. Ящик они поставили под навесом. Нахт снял сандалии, проверил, нет ли в них камней, хотя за дорогу ни разу не пожаловался.

Хори немедленно пошёл в воду.

— До колен, — напомнил Нахт.

Мальчик остановился, задрал платьице ещё выше и посмотрел на собственные колени, будто они могли переместиться.

Под навесом было тесно от вещей, которые хозяин лодки считал нужными. Клочья старой сети висели над головой, в корзине ворочалась рыба, под ногами лежал гладкий от постоянного употребления шест. Когда ящик повернули, из щели потекла тёмная вода. Бек подложил под край камень, наклонился ещё ниже. Сенеб видел, как у него на шее выступила жила.

Нахт принялся придерживать вторую стенку. Дерево было разбухшим, старая ручка держалась хуже, чем казалось с берега. Стоило потянуть, как один конец вышел вместе с раскрошившимися волокнами. Ящик тяжело осел. Бек успел отдёрнуть ногу, но Нахт задел голенью угол и несколько мгновений стоял, крепко зажмурившись.

Сенеб испугался сильнее, чем отец. На голени появилась узкая красная полоса. Нахт обтёр её мокрой ладонью и велел мальчику принести что-нибудь подложить. Тот бросился искать. Всё, что лежало рядом, почему-то не годилось: камни были круглыми, обрезки слишком тонкими, тяжёлый шест нельзя было отпустить без спроса. Наконец он нашёл короткую дощечку у самого края воды. Одну сторону облепили мелкие раковины. Он соскрёб их ногтем, ободрал палец и понёс добычу с таким видом, будто без неё работа остановилась бы навсегда.