Имя в барьере - страница 3

Шева фыркнула и подняла свой молоток.

— Ладно, Рута Мереч из Третьего Каменного. Я не спрашиваю про перчатки, если ты не спрашиваешь, почему я привязывала окно.

— Ты проверяла продукты.

— А ты быстро учишься. Это опасное качество, тут его любят портить.

Она открыла шкаф, закинула внутрь сапоги и мешок. Книги оставила на полу. На верхней лежала потёртая тетрадь с грязным углом и аккуратной подписью: **Дорн Ш. Практические контуры. Не брать, кусается.**

— Тетрадь правда кусается? — спросила я.

— Нет. Но люди, которые берут чужие тетради, читают медленно и громко кричат.

— Полезное заклинание.

— Не заклинание. Молоток.

Она сказала это так спокойно, что я поверила сразу.

Я села на свою кровать и наконец позволила себе снять перчатку. Ладонь выглядела обычной. Немного побледневшая кожа, тонкая линия старого ожога у основания большого пальца, ничего нового. Ни букв, ни чёрной отметины, ни каменной пыли.

А в голове всё ещё стояли пустые буквы.

С... ай...

Я закрыла пальцы.

— Камень у ворот кусался? — спросила Шева.

Я подняла взгляд.

Она делала вид, что разбирает свой мешок. Очень старательно делала. Слишком старательно для человека, который только что вычислил мои перчатки до цены.

— Дорога, — сказала я. — Серпантин. Возница считал, что колёса нужны для украшения.

— Тут все так говорят, когда воротам не нравятся.

— Воротам?

— Камень иногда выбирает, кого пошатнуть. Мою соседку по телеге чуть не стошнило прямо на проверяющего. Он увернулся с такой скоростью, что я стала уважать канцелярию.

— И что с ней?

— Отправили в третий двор. Санитарный осмотр.

Я вспомнила ящерицу.

— У неё была клетка?

— Нет. Зато был жених, который плакал громче ящерицы. Не знаю, считается ли.

Шева вытащила из мешка кусок серого хлеба, отломила половину и протянула мне. Я хотела отказаться. Рута Мереч, бедная и образовательная, отказалась бы из вежливости. Тайра Нэрисс с утра не ела нормальной еды, потому что экономила чужую биографию.

Я взяла хлеб.

— Спасибо.

— Не благодари, он вчерашний.

— Тогда почти родня.

Мы ели молча. За окном во дворе кто-то ругался с сундуком. Сундук отвечал глухими ударами. Где-то ниже прозвенел первый колокол, и общежитие вздрогнуло: двери хлопнули, голоса поднялись, по лестнице побежали те, кто не послушал Эврана и решил выглядеть жалко заранее.

Шева прислушалась.

— На первом не бегут.

— На втором остаётся каша.

— Значит, пойдём между.

Она сунула ноги в сапоги и завязала шнурки одним движением. Потом посмотрела на меня, на мою сумку, на перчатку в руках.

— Рута.

Я не сразу отозвалась. Плохой признак. Очень плохой.

— Да?

— Если у тебя есть что-то, что не любит академический камень, спрячь это лучше. Тут стены тонкие.

— Это совет?

— Это наблюдение. Советы стоят дороже.

— Чем берёшь?

Шева усмехнулась.

— Пока хлебом.

Она вышла первой, оставив дверь открытой.

Я надела перчатку. Поправила манжету. Положила документы Руты Мереч под нижнюю доску кровати, где кривой гвоздь легко поддался ногтем. Не лучшее укрытие, но на первый вечер хватит. Если кто-то станет искать, значит, я уже провалилась сильнее, чем позволяет ремонт пола.

Перед выходом я подошла к окну.

Северная стена виднелась за внутренним двором. Тёмная, живая, без украшений. В её кладке ничего не светилось. Ни имени, ни пустоты, ни следа сестры.

Год назад Сайра писала мне с выпускной недели: «Если меня отправят к двору, я найду способ жаловаться тебе на их занавески». Письмо было короткое, злое на чернила и смешное в трёх местах. После него пришло официальное уведомление о назначении. Потом тишина.