Имя в барьере - страница 4

Теперь тишина стояла в стене и делала вид, что умеет быть камнем.

— Рута! — крикнула Шева из коридора. — Если ты решила молиться на вид, делай это быстрее. Каша не становится моложе.

Я закрыла окно.

— Иду.

Имя Руты отозвалось в коридоре легко, как чужой ключ в замке. Настоящее осталось под языком, тяжёлое и тёплое.

В первый вечер Академия кормила кашей, проверяла печати и делала вид, что ничего не прячет.

Я тоже умела.

Каша на ужин оказалась не просто старой. Она явно помнила людей, которые её варили, и не всех вспоминала добром.

Утром она вернулась ко мне в виде тяжести под рёбрами, лёгкой злости на мир и Шевиного голоса:

— Рута. Если ты умерла, скажи сейчас. Я заберу твою кружку.

Я открыла один глаз.

Шева стояла у моей кровати уже в сапогах, с мокрой косой и выражением человека, который успел подраться с умывальником и победил по очкам. В руках у неё была моя дорожная кружка.

— Мёртвые обычно не возражают против грабежа, — сказала я.

— Значит, живая. Вставай. Первый колокол был.

Я села и сразу вспомнила, где нахожусь. Северное общежитие, комната 4-17, чужое имя под языком, документы под доской пола и стена за окном. Она с утра выглядела приличнее меня: тёмная, молчаливая, без следов сна на лице. У стен вообще нечестное преимущество.

— Зачёт через сколько?

— Через половину колокола. Первый был, второй уже точит зубы.

— Колокола здесь с зубами?

— Тут всё с зубами. Академия не любит разнообразия.

Я умылась холодной водой из кувшина. Вода пахла камнем и чужими зубами. Перчатки лежали на стуле аккуратно, будто за ночь обсуждали мою судьбу и решили пока не доносить. Я надела их медленно, проверяя швы на запястьях. Правая ладонь под кожей всё ещё помнила ворота.

С... ай...

Я сжала пальцы.

— Не любишь утро? — спросила Шева.

— Я люблю утро. На расстоянии.

— Тогда держись ближе к середине строя. Первых вызывают раньше.

— Ты это знаешь или продаёшь?

— Сейчас дарю. После завтрака цены вырастут.

Завтраком называли ломоть серого хлеба, тёплую воду и маленький сырник, который, вероятно, был сырником до поступления в Академию. Студенты ели на ходу. Лестница гудела от шагов, кто-то ругался с застёжкой, кто-то повторял формулы под нос, один парень тащил за собой сундук и утверждал, что это не сундук, а семейный прибор. Сундук возражал ударами о ступени.

Эвран ждал у выхода из общежития с дощечкой в руках. На дощечке шевелился список имён. Моё новое имя ползло в середине, как порядочный червяк в яблоке.

— Новички Первого Ранга, — сказал Эвран, не повышая голоса. Коридор почему-то услышал. — Испытательный двор. Сумки не берём. Амулеты, домашние талисманы, бабушкины нитки на удачу, проклятые пуговицы и семейных духов оставляем в комнатах.

— А если семейный дух сам пошёл? — спросил кто-то сзади.

— Тогда пусть сдаёт зачёт за вас. Но рейтинг получит он.

Шева фыркнула мне в плечо.

Мы вышли в утренний двор. Воздух был такой холодный, будто Академия экономила тепло на живых и тратила всё на камень. Чаши с водой у плит стояли ровные, гладкие. В одной вода крутилась против ветра. Студенты обходили её широкой дугой, и я решила не проявлять научного интереса. В первый учебный день научный интерес часто выглядит как желание умереть с вопросительным выражением лица.

Испытательный двор находился за стеклянной галереей. Стекло было мутным, с тонкими нитями внутри, и отражало не лицо, а какие-то неудачные намерения. За ним висела доска рейтинга: пустая, тёмная, с рядами латунных гнёзд для имён. Рядом стояла вторая доска поменьше, накрытая серой тканью.