Читать онлайн Greidin - Имя в барьере

Меня звали Рута Мереч уже третий час, и за это время я успела дважды пожалеть, что выбрала имя с такой мягкой первой буквой.

На переправе писарь переспросил его три раза, каждый раз с видом человека, которому лично испортили утро. Возница обозвал меня «Ружей». Дородная женщина с клеткой для дорожных кур попыталась записать «Рута» как «Рутая» и очень обиделась, когда я сказала, что в нашем училище детей всё-таки учили отличать имя от состояния моркови.

Если бы я поступала в Академию под своим настоящим именем, меня хотя бы произносили правильно.

Зато под настоящим именем меня могли бы связать с Сайрой.

Северная Академия Стихий стояла впереди, на каменном осколке земли, который когда-то, видимо, пытался сбежать от королевства и передумал на самом краю. Дорога к воротам поднималась серпантином. Слева шумела пропасть, справа торчали серые скалы, обвязанные защитными цепями. Цепи были толщиной с моё запястье и местами уходили прямо в камень, как корни старого дерева, которому не повезло родиться железным.

Внизу остались постоялый двор, мост через холодную речку и последняя нормальная лавка с пирожками. Пирожки я не купила, потому что Рута Мереч из приграничного училища должна была считать медяки.

Тайра Нэрисс купила бы два. Один с капустой, второй для того, чтобы пожалеть о первом не в одиночку.

Я поправила перчатки и подтянула ремешок дорожной сумки. Перчатки были хорошими, тёмная кожа, тонкая работа, без вышивки и без семейных знаков. Они закрывали запястья ровно настолько, чтобы лишний человек не увидел следы старых учебных ожогов и не заинтересовался тем, почему у переводной студентки из бедного училища кожа на ладонях гладкая, а пальцы держат ремень так, будто привыкли к архивным печатям, а не к лопате.

Впрочем, если кто-то начнёт выводить судьбу человека по перчаткам, Академия ему понравится. Здесь, судя по виду ворот, любили делать выводы даже по дыханию.

Ворота были не просто воротами. Две башни из тёмного камня, арка между ними и полоса живой кладки, которая мерцала под серой поверхностью, как вода под тонким льдом. Над аркой висела железная табличка:

**Северная Академия Стихий. Первый досмотр. Не прикасаться к кладке без приказа.**

Под табличкой кто-то мелом дописал:

**Особенно если кладка первая начала.**

Мел стёрли плохо. Академия явно умела стирать людей лучше, чем студенческие советы.

Очередь у ворот двигалась рывками. Новенькие стояли с сундуками, мешками, родительскими поцелуями на щеках и выражениями лиц, которые встречаются у людей перед экзаменом, свадьбой и казнью. Иногда всё это бывает одним мероприятием, если правильно выбрать учебное заведение.

Передо мной худой парень прижимал к груди клетку с бурой ящерицей. Ящерица смотрела на мир устало и с таким презрением, что ей, вероятно, уже предложили место на кафедре.

— Фамилия, имя, училище, рекомендация, — сухо сказал проверяющий у ворот, не поднимая головы.

Парень назвался. Ящерица попыталась укусить печать. Проверяющий даже не моргнул, только сунул ей под нос медную пластинку. Та зашипела, пластинка позеленела.

— Третий двор, санитарный осмотр. Следующий.

Парень побледнел.

— Это не заразно, она просто...

— Следующий, — повторил проверяющий.

Очередь сдвинулась. Я сделала шаг и почувствовала, как в кармане внутреннего жилета лежат документы Руты Мереч: рекомендация с мокрой печатью, справка о переводе, краткая история обучения, два письма от несуществующего наставника и одно настоящее свидетельство о рождении, купленное у человека, который уверял, что бумага «почти без греха».

Мне хотелось спросить, сколько стоит бумага совсем без греха, но человек выглядел так, будто от честного вопроса начнёт торговаться собственной бабушкой.

— Фамилия, имя, училище, рекомендация.

Проверяющий был старше меня лет на десять. Серые волосы на висках, тонкие губы, рука с чернильным пятном у большого пальца. Не маг, скорее канцелярский служащий при магии. Самый неприятный вид людей: они знают, где лежит нужная бумага, и не видят причин радовать этим окружающих.

— Мереч Рута. Малое училище Третьего Каменного рубежа. Рекомендация мастера Верша.

Я протянула папку.

Он взял её двумя пальцами, будто там была дохлая мышь, но мышь с печатью. Пролистал. Я смотрела не на его лицо, а на руки. Люди врут лицом чаще, чем пальцами. Пальцы спешат, когда находят ошибку. Замирают, когда не знают, что с ней делать. Эти двигались ровно.

Печать мастера Верша выдержала первый взгляд.

Хорошая печать. Дорогая. Очень хотелось, чтобы она тоже считала себя хорошей и не развалилась от академического высокомерия.

Проверяющий положил документы на каменную пластину. Пластина вздохнула, впитала свет из воздуха и вернула его тонкой линией по краю папки.

— Рута Мереч, — произнёс он, наконец подняв на меня глаза. — Переводная.

— Вроде того.

— «Вроде» в документах не указано.

— Там и про дорогу не указано. А она была.

Его взгляд стал чуть более живым. Не добрым, просто живым, как у ножа, которым заинтересовались на кухне.

— Руку на арку.

Вот это мне не понравилось.

— В инструкции сказано не прикасаться к кладке без приказа.

— Это приказ.

— Удобно.

— Не для всех.

Он указал на гладкий участок у правого основания арки. Там камень был светлее, отполированный ладонями. Я видела, как предыдущие новички прикладывали руку, как кладка вспыхивала обычными цветами дара: у кого-то зелёным, у кого-то золотистым, у кого-то рыжим, как пересушенная морковь. У парня с ящерицей вспыхнуло болотным, и санитарный осмотр получил объяснение.

Мне нужен был тусклый, приличный отклик. Что-нибудь земляное, слабое, скучное. В документах Руты стояло: «первичная склонность к устойчивым контурам, низкая выразительность». В переводе с канцелярского: «не мешает, если поставить в угол».

Я сняла правую перчатку.

Воздух тут же показался холоднее. Камень у арки пах мокрой пылью и металлом. Я положила ладонь на светлый участок и заставила дыхание идти ровно. Не глубоко, не слишком медленно. Люди, которые стараются казаться спокойными, часто дышат так, будто уже лежат в гробу и ждут похвалы за дисциплину.

Кладка под ладонью была тёплой.

Сначала пошёл ожидаемый серый свет. Бледный, приличный, похожий на воду после мытья кистей. Проверяющий опустил взгляд к форме, собираясь поставить отметку.

Потом под камнем что-то дрогнуло.

Не вспышка. Не удар. Скорее чьё-то движение за стеной, когда ты уверен, что в комнате один.

Чёрный спектр у меня не просыпался красиво. Он не давал фейерверков, не пел, не закручивался дымом вокруг пальцев, как в дешёвых балладах, где маги всегда успевают выбрать эффектную позу. Он просто находил отсутствие. Щель в памяти. Нитку, выдернутую из ткани. Место, где имя было, а потом его заставили никогда не быть.

В кладке арки на мгновение проступили буквы.

Не написанные. Не вырезанные. Выжженные наоборот, пустотой.

С... ай...

Я сжала зубы так сильно, что в виске щёлкнуло.

Сайра.

Буквы исчезли быстрее, чем проверяющий поднял голову. Серый свет дёрнулся, стал мутнее и снова лёг по краю ладони. Камень под пальцами похолодел.

— Рука, — сказал проверяющий.

Я убрала ладонь. Перчатку надела не сразу, потому что пальцы не слушались. Пришлось сделать вид, что поправляю манжету. Манжета, к её чести, не возражала против участия в заговоре.

— Контур слабый, но устойчивый, — сказал проверяющий. — Подтверждено.

Он поставил печать на лист Руты Мереч.

Печать легла ровно.

Я хотела рассмеяться. Нервно, некрасиво, так, чтобы все обернулись и меня немедленно отправили в санитарный двор к ящерице. Вместо этого я взяла папку, чуть наклонила голову и сказала:

— Благодарю.

Голос вышел чужой. Что было даже к месту.

За воротами начинался широкий двор, вымощенный плитами. Между плитами росла жёсткая трава, которую никто не выдёргивал, видимо, потому что она тоже имела допуск. По краям двора стояли каменные чаши с водой. Вода не замерзала, хотя ветер забирался под воротник и перебирал позвоночник по косточкам.

На дальней стене висела доска с именами.

Я увидела её издалека и заставила себя не идти туда сразу.

Нельзя. Нельзя в первый же день подбегать к академическим спискам с лицом голодной собаки у мясной лавки. Рута Мереч приехала учиться, скучать по приграничному училищу и, возможно, раздражать соседей скрипом пера. Рута Мереч не искала Сайру Нэрисс.

Тайра Нэрисс искала.

И Тайра Нэрисс только что видела её имя в камне.

— Новички Первого Ранга, ко мне.

Голос раздался слева, у колонны с расписаниями. Там стоял высокий студент в серой форме старших курсов. Форму он носил так аккуратно, что хотелось немедленно испачкать рукав мукой и посмотреть, заплачет ли ткань раньше хозяина. На груди блестел знак старосты: тонкая пластина с выгравированным кругом и тремя короткими линиями. Лицо спокойное, волосы убраны, взгляд человека, который давно понял: если говорить достаточно ровно, люди сами решат, что ты знаешь, куда их вести.

— Меня зовут Эвран Лом, — сказал он. — Я староста Первого Ранга. Если вы забыли, где стоите, это Северная Академия Стихий. Если забыли, зачем приехали, посмотрите на счёт за обучение. Обычно помогает.

Кто-то нервно хихикнул. Эвран не улыбнулся, но хихиканье не наказал. Великодушие, почти королевское.

— Сундуки оставляете у третьей колонны. Всё, что шипит, капает, дымится или зовёт вас по имени голосом покойной родственницы, сначала показываете дежурному мастеру. Потом уже несёте в общежитие.

У меня неприятно кольнуло под рёбрами.

— А если голос родственницы не покойной? — спросила девушка с огромным дорожным мешком.

— Тогда тем более показываете мастеру. Живые родственники редко лезут в студенческий багаж без причины.

Эвран щёлкнул пальцами. У колонны развернулся список, висевший на воздухе. Имена дрожали тонкими строчками. Моё новое имя было там, где ему и полагалось быть: в середине, без украшений и пометок.

**Мереч Рута. Северное общежитие, комната 4-17.**

Северное общежитие. Конечно.

Академия, видимо, считала, что если человек приехал к границе с Изнанкой, его надо поселить поближе к тематике.

— Правила коротко, потому что длинные вы всё равно прочитаете только после первого взыскания, — продолжил Эвран. — В северную стену без допуска не входить. На третьем этаже главного корпуса не сворачивать за красные ленты, даже если кто-то очень убедительно говорит, что там уборная. На дуэли не вызывать преподавателей, кураторов, кухарок и людей с метлами. Последние особенно злопамятны.

Новички слушали так внимательно, как слушают люди, пытающиеся понять, где именно их уже обманули.

— Если потерялись после вечернего колокола, идёте к ближайшей чаше с водой и ждёте обход. Если чаша начинает кипеть, идёте к следующей. Если все чаши кипят, поздравляю, у вас насыщенный первый день.

— А такое бывает? — спросил парень без ящерицы, зато с лицом ящерицы после санитарного осмотра.

— Раз в семестр кто-нибудь проверяет.

— И?

— Потом уже не проверяет.

Эвран повернулся и пошёл к галерее. Новички потянулись за ним, подхватывая сундуки. Я забрала свою сумку, удержавшись от взгляда на доску имён. Плечо под ремнём ныло. Ладонь под перчаткой тоже.

По дороге к северному общежитию Академия показывала себя кусками. Табличка у арки: **При дрожи в зубах обращаться в лазарет, а не к соседям.** Узкий коридор с окнами на пропасть, где стекло было исцарапано изнутри. Дворик с каменными столбами, на каждом висела номерная пластина и маленькая корзина для сгоревших перьев. У входа в один корпус двое старших студентов спорили над тазом с дымящейся водой.