Исповедник - страница 2

— Вредно — не вредно, а традиция.

— Ты его хоть не пугаешь?

— Я не пугаю. Я по ночам вздыхаю. Он думает, что это трубы.

— Продолжай в том же духе. Только не вздыхай в ванной. Там эхо.

Сеня ушёл довольный. Я выпил чаю с лимоном и посмотрел на часы. Половина первого.

В притворе появилась Агафья Петровна с ведром и тряпкой. Ей было восемьдесят один, она мыла полы в храме с семидесятых и считала, что храм держится на трёх вещах: замке, тряпке и её памяти. Она поставила ведро, посмотрела на кружку для пожертвований — жестяную, с прорезью, привинченную к свечному ящику, — и сказала:

— Батюшка, в кружку ключи не кладите.

— Какие ключи?

— Всякие. — Она вытерла руки о фартук. — Кружка для того, что человек не хочет нести. Ключ — это не деньги. Ключ — это адрес.

— Агафья Петровна, вы сейчас говорите как Роза Марковна.

— Роза Марковна говорит как я, только громче. — Она подняла ведро. — И ещё. В подклете дверь теплеет. Я вчера тряпку уронила, нагнулась, а от неё тепло. Как от печки.

— Какая дверь?

— Старая. Заложенная. При мне уже была заложена, а при маме говорили, что за ней — пустота. — Она посмотрела на меня. — Вы бы не ходили туда, батюшка. Пустота — она тоже имеет обыкновение выходить.

Она ушла мыть полы. Я записал в блокнот: «Подклет. Дверь. Уточнить у Агафьи». Потом вычеркнул. У меня было достаточно дел на земле.

В половине первого пришла женщина в сером пальто. Она остановилась у свечного ящика и долго не решалась заговорить.

— Батюшка, — сказала она наконец. — Мне нужна панихида. Точнее, отпевание.

— Кто умер?

— Отец. Николай Петрович. Вчера.

— Соболезную.

— Не надо. — Она подняла руку. — Не надо соболезновать. Мы не общались двенадцать лет.

Я предложил ей сесть. Она села на край скамьи, как будто в любой момент собиралась встать.

— Как вас зовут?

— Лариса.

— Лариса, — сказал я. — Расскажите.

— Что рассказывать? — Она пожала плечами. — Он пил. Он ушёл, когда мне было четырнадцать. Оставил мать с двумя детьми и долги. Мы его не видели. Потом он объявился, когда мне было двадцать пять, просил денег. Я дала. Потом ещё раз. Потом перестала. Он умер в квартире на Дербеневской. Соседи вызвали полицию. Вот и всё.

— А мать?

— Мать умерла три года назад. — Лариса помолчала. — Перед смертью она сказала: «Если он вернётся, отпой его по-человечески». Я сказала: «Он не вернётся». Она сказала: «Всё равно».

— И вы пришли.

— Я пришла, потому что обещала. — Она посмотрела на меня. — Но я не хочу, чтобы вы говорили, что он был хорошим человеком. Я не хочу, чтобы вы просили за него прощения. Я хочу, чтобы вы его отпели и всё.

— Отпевание — это не оценка.

— А что это?

— Это просьба. Церковь просит Бога помнить его.

— Помнить? — Она усмехнулась. — Я двенадцать лет пыталась забыть.

— И как?

Она не ответила.

— Лариса, — сказал я. — Вы можете заказать гражданскую панихиду. Без Церкви. В похоронном доме это делают.

— Мать просила церковь.

— Значит, вы пришли не за отцом. Вы пришли за матерью.

Она посмотрела на меня. Губы у неё задрожали.

— Он её бил, — сказала она. — Вы знаете, что он с ней делал? Вы знаете, как она жила? И теперь я должна стоять и слушать, как вы говорите, что он «усопший раб Божий»?

— Да.

— Почему?

— Потому что он умер. — Я сказал это тихо. — Потому что мёртвых не судят. Не потому, что они хорошие. Потому что они уже не могут ответить.

— Это удобно.

— Это страшно.

Она достала платок и смяла его в кулаке.

Назад Вперед