Читать онлайн Елена К. - Летопись ЛМКВН

Лида ставит сумку у двери и чувствует, как воздух в доме становится тяжелее — будто кто-то заранее налил в него неловкость, как густой сироп, и теперь этот сироп намертво приклеивает её к месту. В столовой накрыт стол: пирог с яблоками, сыр, вино. Всё выглядит так, будто это уютная посиделка, но Лида знает: в этом клубе уют — это камуфляж, а скатерть — просто способ спрятать острые углы.

— Ты взяла книгу? — спрашивает мама, не глядя на неё. Она поправляет салфетку с такой сосредоточенностью, будто от этого зависит судьба мировой литературы. — Конечно. — Лида достаёт потрёпанную «Ребекку» в мягкой обложке. На форзаце — её старая закладка из билета в метро, которую она специально не выбрасывала, чтобы не выглядеть слишком старательной. В книжном клубе старательность — это почти оскорбление: здесь принято делать вид, что ты схватываешь суть с полуслова, даже если ты вообще не читала. — И что думаешь о главной героине? — Думаю, ей стоило бы подать на развод и уехать в другой город. Желательно туда, где нет особняков с призраками прошлого и где риелторы честно пишут в объявлениях: «Здесь никто не умер».

В комнате повисает тишина. Это не тот ответ, который здесь любят. Тётя Ира фыркает так, будто Лида только что предложила сжечь все книги до единой. Марина, самая молодая из клуба, прячет улыбку в чашку с чаем — так старательно, что чуть не опрокидывает её. Остальные делают вид, что очень внимательно изучают узор на скатерти. Лида ловит себя на мысли, что если бы узор мог говорить, он бы уже попросил о помощи.

Обсуждение начинается. Каждая из женщин говорит о «Ребекке» так, будто книга — зеркало, в котором отражается её собственная жизнь. Тётя Ира, которая всегда выбирает самые мрачные трактовки, заявляет, что героиня сама виновата: «Она должна была сразу понять, что он опасен. Женщины чувствуют такие вещи». — Ага, — бормочет Лида себе под нос, — а ещё женщины чувствуют, когда чай остыл, и когда кто-то слишком громко дышит. Но вслух это не считается.

Марина возражает: «А если она просто хотела быть любимой? Иногда мы не замечаем тревожных звоночков, потому что нам так хочется, чтобы всё было хорошо». Лида смотрит на них и вдруг понимает: они не обсуждают книгу. Они примеряют её на себя, как старые платья, которые давно стали малы, но выбросить жалко.

И тут Лида замечает на столе стопку карточек. На каждой — фраза, написанная тем же красным почерком, что и на форзаце:

«Кто-то здесь лжёт».

«Помни, что ты не одна».

«Не верь тому, что видишь».

Она поднимает одну и тут же чувствует на себе взгляды. — Где ты это взяла? — голос мамы звучит резко, будто Лида нарушила какой-то неписаный закон. — На столе. Прямо между сахарницей и вазочкой с конфетами. Как будто кто-то хотел, чтобы их заметили, но не слишком явно. — Никто ничего не клал. — Мама смотрит на остальных, будто ждёт подтверждения.

Но Лида видит, как тётя Ира незаметно прячет руку под шарф. На секунду её пальцы сжимаются, будто она только что выпустила что-то из рук.

— Может, это просто игра? — тихо говорит Марина. — Ну, знаете, чтобы было веселее… — В нашем клубе не играют, — отрезает тётя Ира. — У нас серьёзные обсуждения.

Лида кладёт карточку обратно. На бумаге остаётся лёгкий след от её пальцев, и ей кажется, что красный цвет становится чуть ярче, будто чернила впитывают её тревогу.

К вечеру начинается метель. Дорогу заметает так быстро, будто кто-то специально стирает все следы, ведущие прочь от дома. Телефон ловит одну палочку сети и тут же теряет. Лида пытается написать подруге: «Если я не отвечу до утра, значит, книжный клуб меня поглотил», — но сообщение не отправляется.

В библиотеке пахнет пылью, ванилью и чем-то ещё — старым деревом, которое помнит слишком много чужих секретов. Лида проводит пальцем по корешкам книг. Некоторые из них будто теплее других, будто внутри страниц спрятано что-то живое. Она берёт одну наугад — это старый сборник стихов, который никто не открывал годами. На полях чьей-то аккуратной рукой выведено: «Не забывай».

Когда она закрывает книгу, та щёлкает, как будто запирает эту фразу внутри.

А в это время в гостиной женщины продолжают говорить о «Ребекке», но теперь их голоса звучат иначе. В них появляется напряжение, как в натянутой струне, которая вот-вот лопнет. Мама говорит что-то о «женской интуиции», тётя Ира кивает слишком энергично, Марина нервно теребит край свитера. Лиде кажется, что они не столько обсуждают книгу, сколько проверяют друг друга — ищут слабые места.

Вдруг тётя Ира, будто споткнувшись о собственную фразу, резко обрывает себя и говорит: — Хотя… знаешь, Лидочка, иногда прошлое лучше не ворошить. Бывает, что одна случайно брошенная фраза может всё разрушить. Как тогда, в прошлом году, когда мы обсуждали «Грозовой перевал»… помнишь, как всё пошло наперекосяк после той встречи?

Фраза повисает в воздухе, тяжёлая и липкая, как капля воска, упавшая на скатерть. Никто не смотрит на тётю Иру. Марина делает вид, что очень заинтересована рисунком на чашке. Мама вдруг находит срочную необходимость переставить вазу на два сантиметра левее.

Лида чувствует, как внутри у неё что-то щёлкает — как та книга в библиотеке. «Случайно брошенная фраза», «всё пошло наперекосяк»… Это не просто оговорка. Это как если бы кто-то приоткрыл дверь в тёмную комнату и тут же захлопнул её, но Лида успела заметить тень, мелькнувшую внутри.

— А что именно пошло наперекосяк? — спрашивает Лида, стараясь, чтобы голос звучал как можно небрежнее. Будто ей просто любопытно, а не будто она стоит на краю обрыва и пытается разглядеть, что внизу.

Тётя Ира бледнеет так стремительно, что это почти красиво. — Да ничего, ерунда. Просто… эмоции нахлынули. Ты же знаешь, как бывает: классика пробуждает чувства.

Мама наконец ставит вазу на место и смотрит на Лиду так, будто хочет передать ей телепатическое сообщение: «Не продолжай. Пожалуйста, не продолжай».

Лида кивает. Делает вид, что принимает объяснение. Но внутри у неё всё сжимается. Она понимает: эта оговорка — как первая трещина в льду. Если наступить чуть сильнее, лёд пойдёт по швам.

Ночью Лида слышит шаги над головой. Дом старый, он скрипит, но эти шаги слишком чёткие, слишком ритмичные. Она выходит в коридор и видит на стене тень — не свою и не мамину. Тень держит в руке книгу.

Когда Лида подходит ближе, тень исчезает. На полу остаётся листок: «Они все что-то скрывают. Найди, что».

Лида поднимает его и чувствует, как холод ползёт по спине. Она оглядывается, но коридор пуст. Только часы в углу тикают слишком громко, будто пытаются заглушить что-то важное.

Она возвращается в свою комнату, садится на кровать и прижимает колени к груди. В голове крутится одна мысль: «Я должна была остаться в городе. Заказать пиццу, посмотреть сериал, спрятаться от всего этого». Но теперь поздно. Метель за окном не оставит следов, если она попытается уйти.

Лида открывает «Ребекку» на случайной странице. Строки кажутся ей теперь не просто словами, а подсказками. «Прошлое не отпускает», «Тени длиннее, чем кажется», «Дом знает больше, чем его хозяева». Она перелистывает страницы и вдруг замечает, что на некоторых из них края чуть потемнели, будто их касались слишком часто. А на одной странице, почти у самого низа, кто-то вывел крошечную букву «Л».

Её буква. Её имя.

Лида закрывает книгу и смотрит в окно. За стеклом кружатся снежинки, и ей кажется, что дом наблюдает за ней. Не как здание из дерева и кирпича, а как существо, которое привыкло хранить секреты и не любит, когда кто-то пытается их раскрыть.

Лида проснулась от того, что кто-то тихо скребся в дверь. Не как кошка, не как ветка по стеклу — а будто человек пытался подать знак, не привлекая внимания. Она села на кровати, вцепившись пальцами в одеяло, и прислушалась. За дверью было тихо. Только метель продолжала свою бесконечную песню, шурша снегом по крышам и ставням.

«Это дом, — сказала себе Лида. — Он старый. Он скрипит, дышит, жалуется. Это не заговор. Это просто доски». Но буква «Л», выцарапанная на странице «Ребекки», никак не хотела стираться из памяти.

Она накинула свитер, сунула ноги в тапочки и вышла в коридор. На полу, ровно там, где вчера лежал листок с предупреждением, ничего не было. Только пыль, уложенная метелью в тонкие узоры, похожие на следы, которые тут же заметало снова.

Внизу в столовой уже пахло кофе и чем-то подгоревшим — будто кто-то слишком спешил. Лида спустилась по лестнице, стараясь не наступать на третью ступеньку: она знала, что та предательски скрипит.

В столовой сидели все, кроме тёти Иры. Мама разливала кофе, Марина листала какую-то потрёпанную брошюру, а две другие женщины — Людмила и Светлана, которых Лида помнила как «ту, что всегда приносит варенье» и «ту, что всё время поправляет очки», — перешёптывались, резко замолкая, когда Лида вошла.

— А где Ира? — спросила Лида, стараясь, чтобы вопрос звучал буднично. — Ушла прогуляться, — быстро ответила мама, не поднимая глаз. — Говорит, свежий воздух проясняет мысли. Лида посмотрела в окно. Метель кружила снег так плотно, что даже сарай в десяти шагах от дома растворялся в белой мгле. Прогуляться в такую погоду мог либо человек с железной волей, либо тот, кому срочно нужно было скрыться от чужих вопросов.

Марина подняла на Лиду глаза и едва заметно качнула головой: мол, не надо сейчас про это. И в этом жесте было столько понимания, что Лида вдруг почувствовала себя не одинокой. Хотя бы на секунду.

На столе снова лежала стопка карточек. Но теперь фразы были другими:

«Не ищи то, что спрятано».

«Некоторые тайны лучше хранить в тишине».

«Дом помнит всё».

Лида взяла одну, повертела в пальцах. Красный цвет казался почти живым, будто чернила были сделаны не из краски, а из чьей-то тревоги.

— Это опять кто-то шутки шутит? — спросила она, глядя прямо на маму. — Я не знаю, — ответила мама, и впервые за вечер в её голосе не было твёрдости. — Я правда не знаю.

И вот это «я правда не знаю» напугало Лиду сильнее любых угроз. Мама всегда знала. Даже когда не хотела знать — она всё равно знала: кто кому что сказал, кто на кого обиделся, кто слишком громко вздохнул во время обсуждения. А теперь она выглядела так, будто кто-то выдернул из-под неё привычный порядок вещей, и она пыталась удержаться на скользком полу.

Людмила, та, что с вареньем, вдруг заговорила, будто пытаясь заполнить тишину: — В прошлом году, когда мы обсуждали «Грозовой перевал», у нас тут… происшествие было. Одна из наших… ну, ты помнишь, наверное, Наташу… она ушла посреди вечера и потом три дня не брала трубку. А когда вернулась, сказала, что ничего не помнит. Совсем ничего. Будто кто-то стёр ей эти дни.

Светлана резко толкнула её локтем: — Люда, ну зачем ты это вспоминаешь? — Да я просто… — Людмила покраснела. — Просто чтобы Лидочка поняла: тут иногда такое случается, что лучше не ворошить.

Лида почувствовала, как по спине пробежал холодный ток. «Случайно брошенная фраза» тёти Иры вчера вечером теперь складывалась с этим рассказом, как два осколка одного зеркала.

— Что значит «ничего не помнит»? — тихо спросила Лида. — Ну… — Людмила замялась. — Она говорила, что помнит, как вошла в библиотеку. А дальше — пустота. До самого утра. А утром она сидела на полу среди книг, будто уснула там. Но она не спала. Она… смотрела на одну книгу и плакала, хотя не могла объяснить почему.