Мисс Бишоп - страница 2

Она окинула взглядом похоронные лица собравшихся зародышевых студентов. Одна девушка, разодетая сверх меры в зелёный бархатный костюм, обильно проливала слёзы в дорогое кружево большого носового платка.

— Чего мы ждём? — спросила новоприбывшая не без резкости. — Идёмте уже.

И вся компания, точно овцы, послушно потянулась за новой предводительницей стада в актовый зал — зал такой огромный, что даже самый неисправимый оптимист среди граждан Оук-Ривер едва ли мог представить себе день, когда он заполнится молодёжью.

Молодой преподаватель сидел за столом сразу у двери, ещё двое совещались у окна. Всё в молодом человеке за столом было тонким: тонкое тело, высокий тонкий лоб, длинный тонкий нос, тонкие, недавно отпущенные усики, топорщившиеся над тонкогубым ртом. Перед ним лежала раскрытая чистая книга, очень большая и очень белая, а в руке он держал наготове перо.

Он выглядел настолько робким перед лицом происходящего, что когда ему всё же удалось выдавить: «Пусть кто-нибудь начнёт запись», — девушка вопросительно оглянулась по сторонам, а затем решительно шагнула к жертвенному алтарю, так сказать.

— Ваше имя?

Он выглядел таким смущённым, что весёлые глаза девушки прищурились в озорной усмешке, и она едва сдержала беззвучный смех.

— Элла Бишоп, — скромно произнесла она.

Он вывел это с большим росчерком: рука его совершила немало головокружительных эллиптических путешествий, прежде чем осесть в замысловатой «Э» с хвостиком, длинным, точно у доисторического павиана.

Закончив это долгое и замысловатое действо, он остановился и робко спросил:

— Ваш возраст?

— Шестнадцать.

Это было исполнено куда более скромными цифрами и не отняло столько времени.

— Место жительства?

— Оук-Ривер, теперь… — и в пояснение добавила: — Мы только что перебрались с фермы — мама и я — и поселились здесь.

— Понимаю. На какой улице, позвольте спросить?

— Адамс-стрит, ровно между Десятой и Одиннадцатой.

Он поднял взгляд, точно услышал ошеломляющую новость.

— Да… да ведь это прямо напротив меня! — И залился краской до самого тонкого лба.

Девушка в зелёном бархате, безостановочно плакавшая, вдруг хихикнула, почти истерически.

К этому времени к робкому юноше присоединился ещё один преподаватель — по всей видимости, по денежной части, — так что тотчас поднялась суета с карманами и сумочками: один крупнокостный немецкий юноша с трудом извлекал золотую монету из подкладки самодельного пальто, а веснушчатая девушка явно шотландских кровей резко повернулась к стене и ловко достала пачку купюр из некоего неведомого места в районе левого лёгкого.

Когда бойкое перо профессора Сэмюэла Питерса, щедро украшавшего нисходящие штрихи многочисленными завитушками, вписало последнее имя, президент призвал студентов к порядку на церковных скамьях огромного актового зала, в необъятности которого маленькое общество совсем терялось.

Преподавательский состав, помимо президента Коркорана, насчитывал четырёх наставников. Это были профессор Лорен Уик, преподаватель математики, — бородатый и пузатый, с неясным намёком на недавний обед где-то на жилете; профессор Байрон Картер, грамматика и литература, — маленький и нервный, с седой козлиной бородкой, пенсне и чёрным шнурком; мисс Эммелин Паттон, география и история, — женщина основательная как телом, так и складом ума, точно любое однажды составленное мнение немедленно становилось непреложной поправкой к законам мидян и персов; и тонкий, смущённый Сэмюэл Питерс, обладатель кокетливого пера, которому предстояло преподавать орфографию и премудрости спенсеровского метода письма.