Мисс Бишоп - страница 4

— Мне сегодня надеть свинину-с-бобами, мама, или бобы-со-свининой? — иногда шутливо спрашивала она.

На такую шутку лицо матери принимало обиженное выражение, и она отвечала: «Ах, Элла… не стоит так насмехаться… отец… ткань… вот так…»

Миссис Бишоп редко заканчивала свои фразы. Она была настолько неуверена во всём, настолько охвачена ощущением собственной беспомощности после смерти мужа, что уже в шестнадцать лет Элла взяла на себя управление домом и стала единовластной хозяйкой всех решений.

Сейчас за первые полчаса своего бодрого труда в неустроенном доме она успела сделать больше, чем мать за весь день. Она с поразительной ловкостью расставляла вещи по местам, без умолку рассказывая о главном событии своей жизни — первом дне в новом колледже.

Она уже могла назвать по имени почти всех остальных тридцать одного студента. Крупнокостный немецкий юноша оказался Джорджем Шрёдером. Он работал батраком на ферме и почти не говорил по-английски. Худенький мальчик с острым личиком, так блиставший в математике, что о нём заговорил сам профессор Уик, был Альберт Фонда, богемец. Он признался профессору Уику, что хочет изучать астрономию, и добрый профессор Уик сказал, что они с Альбертом устроят отдельный класс, пусть даже в нём будут только они вдвоём. Шотландская девушка звалась Джанет Маклафлин, и она рассмешила всех, сказав, что, по её мнению, однажды в школах будут учить готовить и шить. Только представить — вещам, которым можно выучиться дома! Девушка в бархатном платье была Айрин Ван Несс, дочь банкира, — она плакала, потому что не хотела идти в эту школу, но её отец, один из основателей колледжа, заставил её пойти. Айрин была наполовину помолвлена с Честером Питерсом, братом учителя каллиграфии, который уехал учиться на восток, — братом, а не тем самым, «Рыбой», хотя как вообще можно быть наполовину помолвленной, было выше её понимания.

В самом деле, полумеры были столь чужды натуре Эллы Бишоп, что, увлёкшись собственным представлением, она принялась изображать преподавателей, описывать однокашников, живо пародировать Айрин за игрой на органе — да так живо, что мать от души рассмеялась, прежде чем вдруг вспомнила о постигшей семью в прошлом году утрате.

Дом-«крыло-и-придел», в который они переезжали, стоял за коричневым штакетником, не слишком далеко от улицы. Две двери, расположенные под прямым углом на небольшом крыльце, вели в столовую и в гостиную; само крыльцо было густо увито разросшимся трубчатым вьюнком (кампсисом). Внутри дешёвые ковры были крепко прибиты поверх свежей овсяной соломы: тот, что в гостиной, тёмно-коричневый, был щедро усеян восьмиугольными фигурами, какие встретишь в любом учебнике геометрии, а тот, что в столовой, красный, был усыпан жёлтыми крапинками, похожими на крошки яичного желтка, упавшие со стола. В гостиной стояли орган, гарнитур мебели из конского волоса опасной скользкости, этажерка-«что-нибудь», а в самом центре комнаты — ореховый стол, на котором Элла разложила альбом в красном плюше, стереоскоп с корзинкой видовых карточек и гипсовый слепок мальчика, всё никак не находящего занозу в своей ноге. Дом был простой, но изо всех сил тянущийся к моде дня.

Когда Элла подошла к двери гостиной, чтобы вытряхнуть вязаные салфеточки, полагавшиеся на спинки мебели из конского волоса, она заметила молодого человека, медленно проходившего мимо дома под дождём и пристально его разглядывавшего. При звуке открывшейся двери он резко отвернулся и зашагал быстрее прочь по улице. «Вот он, пошёл», — сообщила она матери, — «тот самый молодой человек, чьё перо мощнее его меч-рыбы». И весело рассмеялась собственной остроте.