Мисс Бишоп - страница 3

Теперь они вместе с президентом Коркораном, которому предстояло преподавать таинственный предмет под названием «Умственная и нравственная философия», торжественной чередой поднялись на кафедру и сели в скорбный ряд. Судя по всему, передача знаний обещала стать делом весьма унылым. Девушка, Элла Бишоп, чувствовала, как бурно колотится её сердце от торжественности момента. Девушка в зелёном бархате прилежно промакивала непрестанно сочащуюся влагу.

Новый язычковый орган, украшенный резными купидонами и пряничными кронштейнами, стоял сбоку от кафедры. Президент Коркоран, невысокий полный мужчина с добрым лицом, на две трети скрытым за утиной засадой бороды, указав на музыкальный инструмент, спросил, не умеет ли кто играть, — и тут девушка в зелёном бархате, заранее предвидевшая именно такую возможность выделиться (оттого и бархат), осушила глаза и вызвалась с немалой готовностью.

Вскоре собравшиеся студенты уже пели «Ужель мы у реки сберёмся?», и всякий, кто выглянул бы в высокие готические окна с простыми деревянными рамами, за которыми уныло плескался и стекал дождь, мог бы честно ответить: «Без сомнения, сберёмся».

Была молитва, в которой президент известил Господа о текущих событиях утра, включая точное число зачисленных, а затем, вдруг оставив статистику, горячо попросил божественной любви, света и наставления в жизни этих юношей и девушек — и эта последняя часть прошения, казалось, была услышана по назначению незамедлительно.

Когда он закончил, последовало объявление-другое, чтение множества строгих правил с указанием взысканий за их нарушение, и ещё одна песнь, столь суховатого свойства, что могла бы уравновесить влажность первой:

…В пустынях диких

Ты стол готовишь для дитя Твоего.

Потом начались занятия — и Мидвестерн-колледж благополучно отправился в плавание.

Девушка, Элла Бишоп, всей душой окунулась в этот первый сбор нового колледжа — как, впрочем, окунулась бы во что угодно: хоть в распродажу с торгов, хоть в ирландские поминки.

Утренние занятия сменяли друг друга довольно бессвязно. С тайным взмахом холодных куриных ножек в полдень был торжественно вкушён обед — в комнате, вежливо именуемой лабораторией физических наук, хотя вся аппаратура сводилась к шаткому теллуриону, прибору для проверки лёгких и самодельному воздушному насосу, издававшему звуки, подозрительно напоминающие человеческие муки. Одна группа расселась на скамьях для декламации, другая — на краю длинного стола, а несколько девушек под умелым руководством Эллы дружно устроились с стульями в дальнем углу. Тяга сбиваться в свои кружки закладывается в груди всякой девочки от рождения.

Днём Элла в классе мисс Паттон довольно расплывчато отвечала о жителях Южной Америки, а в классе профессора Питерса зачарованно наблюдала, как тот выводил на доске восхитительный набросок рыбы, какой не сыщешь ни в одном из известных морей, скромно заверяя, что со временем и они смогут достичь такого же мастерства, — хотя на миг Элле всё же пришло в голову задуматься, какая именно польза может заключаться в подобном достижении.

К концу дня она была уже дома, в скромном доме-«крылом-и-приделе» «на Адамс, между Десятой и Одиннадцатой», где её овдовевшая мать пыталась расставить мебель.

Она сняла мокрую одежду и переоделась в другое платье, которое — как ни странно — было сшито из той же клетчатой ткани, что и то, в котором она ходила в школу. Непосвящённый наблюдатель никогда бы не догадался, что отец Эллы ещё до своей смерти взял у торговца в Мейнарде два рулона ткани в уплату за лошадь — и что с тех пор гардероб Эллы уже несколько лет состоял целиком из красно-коричневой клетки, отделанной синим сержем, либо синего сержа, отделанного красно-коричневой клеткой.