За стеной тяжело поставили кружку. Дверца очага лязгнула о камень, кто-то подбросил полено; первый мужчина пил быстрее, второй растягивал вино и ещё должен был выйти к конюшне.
К рассвету Ильву собирались увезти. Об этом она узнала час назад, когда тот же мужчина принёс жидкую кашу и поставил миску на стол.
Ильва тогда сидела на лежанке, поджав ноги, и смотрела в пол ровно столько, сколько от неё ожидали. Мужчина не ушёл после того, как придвинул миску, а остался возле стола.
— Ешь всё. Завтра в дороге кормить никто не станет. Горс велел к рассвету быть готовой.
— Куда? Далеко повезут? — Ильва зачерпнула остывшую кашу и поднесла ложку ко рту.
Её интересовал не столько ответ, сколько сам мужчина. Если он знает маршрут, повезут её своими силами; если нет, к утру должны прийти другие люди.
— Какая тебе разница? Куда привезут, там узнаешь. Ешь.
Ильва проглотила ложку и провела краем по миске. Мужчина всё ещё стоял рядом и смотрел, не двигаясь.
— Слышала? — Он пнул ножку стола.
Миска дрогнула, немного каши выплеснулось на доски. Ильва удержала ложку и подняла глаза только на мгновение.
— Слышала. Повторять не надо.
Она снова принялась есть, однако мужчина не двигался. По тому, как он ждал, Ильва поняла, чего от неё хотят.
— Спасибо. Я доем.
Только после этого он усмехнулся и вышел. За ним остались запах вина, мокрой кожи и несколько капель воды с плаща.
Почти два месяца назад Ильва отказалась благодарить за кружку воды. Воду вылили перед ней на пол, следующую принесли только вечером другого дня; с тех пор нужные слова она произносила быстро, не вкладывая в них ничего своего.
Мужчинам нравилось слышать «спасибо», а ей было полезнее видеть, куда они после этого клали ножи и на какой гвоздь вешали ключи. Эта привычка уже не раз давала ей больше, чем открытый спор.
Ещё раньше ей объяснили, почему нельзя хвататься за первую возможность. Однажды дверь оставили незапертой, Ильва дождалась тишины, выбралась во двор и добежала до края леса; между деревьями её уже ждали двое.
Горс пришёл после побоев. Он присел перед ней, убрал с лица прилипшую к крови прядь и спросил, поняла ли она наконец, что уйдёт только тогда, когда ей позволят.
Ильва ничего ему не ответила. С того дня она перестала считать открытую дверь подарком.
Она подошла к двери и надавила плечом. Засов снаружи коротко звякнул в скобе; узкое окно оставалось прежним, раму по углам держали длинные кованые гвозди.
Через окно человек не пролез бы. Ильва знала это давно, но всё равно посмотрела на раму прежде, чем вернуться к лежанке.
Под нижней доской пальцы нашли щель. Ильва вытянула свёрток и развернула короткий обломок ножа, который несколько недель прятала там после уборки общей комнаты.
Один край металла она обмотала полосой ткани, срезанной с подола рубахи. Клинок получился чуть длиннее ладони и резал руку, если сжать слишком сильно, но до настоящего ножа возле очага ещё требовалось добраться.
В коридоре послышались шаги. Ильва сунула обломок за пояс, вернулась к столу и взяла ложку как раз в тот момент, когда снаружи отодвинули засов.
Вошёл второй мужчина. От одежды пахло конюшней, дымом и потом; в руке он держал пустую кружку.
Именно он поймал Ильву у деревьев во время подстроенного побега, а в первую ночь удерживал ей руки, пока остальные делали своё. Сам он приходил к ней реже других, но этого было достаточно, чтобы тело узнало его раньше мысли.
