За канавой Ренар остановился. Калитка снова стояла открытой, а брус, который он днём вернул на место, исчез; чуть дальше, между кустами и стволом старой ели, темнела неподвижная фигура.
Ренар остался под деревьями и стал ждать. По тракту прошла телега, затем двое людей с мешками, от кухонной двери до канавы добежала собака и вернулась обратно; человек в тёмном плаще не проводил взглядом никого из них, зато всякий раз поворачивал голову, когда во дворе открывалась дверь или кто-нибудь выходил к задней части дома.
Через некоторое время Ренар отошёл от канавы и направился вдоль леса к главным воротам. К открытой калитке он больше не приближался; из трёх путей отхода, нарисованных неизвестным доброжелателем, оставалось два.
Пойманный зверь сперва рвёт силки. Потом учится ждать.Старая охотничья поговорка
Мужчина вышел из комнаты, застёгивая ремень, и не сразу прикрыл за собой дверь. Ильва осталась на краю лежанки, придерживая ладонью разорванный ворот рубахи, пока его шаги не прошли короткий коридор и не стихли в общей комнате; там заговорили громче, звякнула кружка, кто-то засмеялся.
Комната была тесной: лежанка у глухой стены, стол, табурет и узкое окно под самым потолком. За перегородкой находилась общая комната, из неё одна дверь вела во двор, другая — в коридор к Ильве; справа от дома стояла конюшня, дальше сарай и навес, у дальней стороны двора — отдельная постройка Горса.
За оградой сразу начинался лес. Днём между стволами ещё просматривалась дорога к югу, ночью оставались только редкие огни на тракте и шум ветра в елях.
За последние месяцы Ильва научилась различать людей Горса раньше по шагам, чем по голосам. Тот, что только что ушёл, ставил правую ногу тяжелее и после выпивки цеплял плечом косяк; второй шаркал пятками, словно сапоги были ему велики.
Горс ходил тише обоих и почти никогда не стучал. Сегодня его в лагере не было: после полудня он уехал с двумя людьми и крытой повозкой и к темноте не вернулся.
Ильва справилась со шнурком, убрала за плечо выбившуюся из косы прядь густых чёрных волос и положила руки на колени, пережидая дрожь в пальцах. Мужчина уже сидел за стеной, пил и смеялся, а тело всё ещё помнило его ладонь на затылке и ждало, что дверь откроется снова.
Они насиловали её с первой ночи после того, как убили её семью и увезли с собой. Поначалу Ильва дралась каждый раз, пока хватало сил: царапалась, кусалась, била лбом, однажды распорола одному щёку ногтями до крови.
За это её двое суток держали связанной и почти не давали воды. Горс потом присел рядом и спокойно объяснил, что всё станет проще, если она перестанет создавать лишние трудности.
Через несколько недель Ильва перестала тратить силы там, где трое взрослых мужчин всё равно могли прижать её к полу. Она не плевала в еду, не спорила из-за каждого приказа и сама протягивала руки, когда требовали связать; мужчинам понравилось то, что они приняли за покорность, и следить за ней стали хуже.
Ильва использовала это время. Она запоминала смены караула, привычки перед сном, скрипучие половицы, оружие возле очага и ключи, которые в отсутствие Горса вешали на гвоздь возле большого стола.
Один человек всегда обходил лошадей перед тем, как лечь, другой после третьей кружки обычно оставался у огня и засыпал там же. По вечерам Ильва могла почти по звукам определить, сколько времени у неё осталось до тишины.
