Читать онлайн Сергей Патрушев - Нет девушки

Она ушла, и в этом уходе было столько невысказанного, столько завуалированного смысла, столько подтекста, что одно лишь воспоминание о том, как именно она уходила, могло бы стать отдельной историей, которую я, вероятно, буду рассказывать самому себе бессонными ночами еще много месяцев подряд, пытаясь разобрать на атомы каждое ее движение, каждый жест, каждый мимолетный взгляд, брошенный ею через плечо в тот самый последний момент, когда она стояла на пороге, уже готовая перешагнуть невидимую границу, отделявшую наше общее прошлое от ее неизвестного мне будущего. Она аккуратно прикрыла за собой дверь, и в этом жесте — прикрытой, а не захлопнутой двери — было нечто окончательное, гораздо более страшное и бесповоротное, чем мог бы быть самый оглушительный грохот, который, при всей своей разрушительной мощи, все-таки оставляет после себя эхо, затухающую вибрацию, остаточную энергию, а значит — хотя бы теоретическую возможность ответной реакции. Хлопок — это эмоция, это все еще диалог, пусть и на повышенных тонах, это крик в пустоту, на который, как известно, рано или поздно кто-нибудь откликнется, хотя бы из чистого любопытства или инстинктивного желания прекратить шум. А тихое, почти вежливое, почти церемонное закрытие двери — это отказ от любых слов, это постановка точки, выведенной каллиграфическим почерком, без единой помарки, без единой лишней линии, без малейшего намека на то, что автор этого жеста мог колебаться или сомневаться в правильности своего решения.

Она не бросила ключи на тумбу, как сделала бы любая другая женщина, охваченная праведным гневом или хотя бы праведным раздражением, не обернулась, чтобы сказать что-то напоследок, что-нибудь язвительное, обидное или, наоборот, великодушное, что можно было бы потом прокручивать в голове, находя в этих словах скрытые смыслы и тайные послания. Она вообще редко позволяла себе подобные жесты, предпочитая им ледяное молчание и безупречную вежливость, от которых у меня сводило скулы, а внутри все сжималось в тугой ледяной ком, который не могли растопить ни мои попытки извиниться, ни мои неуклюжие шутки, ни мое отчаянное желание хоть как-то пробиться сквозь эту стену холодной отстраненности, которую она возводила между нами с мастерством потомственного архитектора. Просто повернула дверную ручку — медленно, словно пробуя её на прочность, словно прощаясь с самим механизмом, который столько раз открывал и закрывал нам дорогу домой, словно давая мне последний шанс остановить ее, сказать хоть что-то, сделать хоть один шаг навстречу, — и в этой медлительности было что-то невыносимо мучительное, какая-то изощренная пытка, растянутая во времени. На мгновение она задержалась на пороге, на этой невидимой границе между нашим общим прошлым и её отдельным будущим, между тем миром, который мы так старательно строили вместе, и той неизвестностью, которая ждала ее за дверью, и мне показалось, что я вижу, как дрогнули её плечи, как будто по ним пробежала легкая судорога, но, возможно, это просто игра света в сумеречном коридоре, просто тени, отбрасываемые тусклой лампочкой на лестничной клетке. А затем она вышла в подъезд, и дверь с тихим, почти интимным щелчком закрылась, отрезав меня от всего, что было раньше, от всех наших общих воспоминаний, от всех наших планов, от всех наших недосказанностей, отрезав меня от самого себя — того человека, которым я был рядом с ней.

И наступила тишина, которая обрушилась на меня всей своей массой, всем своим колоссальным весом, всей своей невыносимой плотностью, и это было не просто отсутствие звуков, не обычная бытовая пауза, когда выключен телевизор и не капает кран, когда соседи наконец-то угомонились и даже холодильник перестал гудеть, погрузив кухню в блаженное беззвучие. Это была какая-то новая, неизвестная мне прежде субстанция, какая-то материя, существующая по своим собственным законам физики, не подчиняющаяся привычным представлениям о пространстве и времени. Она имела вес и плотность, эта тишина, она была не просто пустотой, а наполненностью, которая давила на барабанные перепонки, заставляя их звенеть от напряжения, как от резкого перепада давления при взлете самолета или при погружении на большую глубину. Она обволакивала, как густой туман, проникала в легкие, делая каждый вдох ощутимым, почти болезненным, почти мучительным, как будто воздух вдруг стал слишком тяжелым, слишком вязким, слишком чуждым для моих привыкших к легкости дыхательных путей. Казалось, сам воздух в квартире изменил свою молекулярную структуру, стал более вязким, тяжелым, непригодным для дыхания, как будто вместе с ней ушла не только та атмосфера, которую она создавала своим присутствием, но и сам кислород, сама возможность свободно дышать. Я стоял в прихожей, все еще глядя на то место, где только что была она, на то пространство, которое еще хранило тепло ее тела, отпечаток ее энергии, как будто она оставила после себя невидимый слепок, который медленно остывал, и не мог пошевелиться, не мог заставить себя сделать даже малейший шаг вглубь квартиры, которая вдруг перестала быть моим домом и превратилась в декорацию к сценарию, который я не писал и играть в котором не соглашался, в какую-то чужую, незнакомую мне локацию, где я оказался по недоразумению, по чьей-то злой воле, по трагической ошибке мироздания.

В моей голове словно оборвалась туго натянутая струна, та самая, которая все эти годы вибрировала между нами, создавая то напряжение, которое я принимал за страсть, за глубину чувств, за особую интенсивность наших отношений, а на самом деле это была просто натянутость, просто постоянное внутреннее содрогание от близости человека, который никогда не был по-настоящему близок, и теперь я слышал только этот затухающий, вибрирующий звук, который постепенно растворялся в густой, осязаемой тишине, оставляя после себя звенящую пустоту, от которой некуда было деться, от которой невозможно было спрятаться, которая преследовала меня, как навязчивая мелодия, застрявшая в голове на бесконечном повторе. Первое, что я почувствовал, — это не боль, не облегчение, не злость, не разочарование, не страх, а какую-то странную, почти физиологическую дезориентацию, как будто я долго стоял на палубе корабля, привык к бесконечной качке, к тому, что мир под ногами постоянно двигается, подстраиваясь под ритм волн, подчиняясь стихии, которая никогда не бывает полностью предсказуемой, а теперь ступил на твердую землю и не мог понять, почему она не двигается, почему она так неподвижна, так безжизненно стабильна, так пугающе незыблема. Мой вестибулярный аппарат, привыкший к постоянной нестабильности наших отношений, к этим вечным качелям, на которых мы раскачивались все выше и выше, пока не стало ясно, что падение неизбежно, теперь не знал, как функционировать в этих новых, спокойных условиях, как приспособиться к этой непривычной стабильности, к этой пугающей определенности, в которой не было места для надежды на перемены, потому что перемены уже произошли, и они были окончательными.

Пространство квартиры вдруг изменило свои пропорции, исказилось, как в кривом зеркале, как в ночном кошмаре, где знакомые предметы приобретают угрожающие очертания, и стены, которые еще утром казались свидетелями нашей последней ссоры — немыми судьями, взиравшими на нас с равнодушием вечности, хранителями наших секретов, молчаливыми участниками нашей драмы, — теперь просто были стенами, обычными бетонными перегородками, покрытыми слоями краски и обоев, и они не хранили в себе ничего, кроме пыли, оседавшей на них годами, кроме мелких царапин от переставленной мебели, кроме выцветших пятен от солнца, проникавшего сквозь занавески. Они стали равнодушными, эти стены, они отказались быть хранилищем нашей истории, и в этом было что-то предательское, что-то глубоко несправедливое, потому что я рассчитывал на их поддержку, на их немое свидетельство того, что все это было, что мы были, что наши чувства были реальными, а не выдуманными, а они просто взяли и забыли, стерли нас из своей памяти, как незначительный эпизод, недостойный того, чтобы о нем помнить. Ведь если даже стены забыли, если даже эти безмолвные свидетели отказались от нас, то что говорить обо мне, который пытается удержать в памяти каждую деталь, каждое слово, каждый взгляд, но чувствует, как все это ускользает, как рассыпается в прах при малейшем прикосновении?

Я сделал шаг вперед, к кухне, и звук моих шагов — мягкое шарканье носков по ламинату, этот интимный, домашний звук, который я слышал тысячи раз, который был неотъемлемой частью звукового ландшафта моей жизни, — показался мне оглушительным, почти кощунственным, как крик в читальном зале, как аплодисменты на похоронах, как неуместный смех в минуту скорби. Я вдруг остро осознал, что теперь каждый производимый мной звук принадлежит только мне, и эта ответственность была неожиданно тяжелой, она придавливала меня к земле, заставляла чувствовать себя виноватым за само мое существование, за то, что я продолжаю дышать, ходить, издавать какие-то шумы, в то время как весь мир, казалось бы, должен был замереть в траурном молчании. Раньше мои звуки терялись, растворялись в общем звуковом фоне нашего сосуществования, в шуме воды из крана, в шуршании страниц, в её тихом покашливании, в гудении стиральной машины, в этом постоянном, успокаивающем шуме жизни, который создавал ощущение, что я не один, что рядом есть кто-то, кто тоже живет, дышит, существует. Теперь каждый звук был как выстрел в тишине, как признание, которое невозможно взять обратно, как обнажение чего-то глубоко интимного, что следовало бы держать при себе. Я стал слышать себя слишком хорошо, и это было некомфортно, как смотреть в микроскоп на собственную кожу и видеть все её несовершенства, все поры, все неровности, все следы усталости и прожитых лет, которые раньше были скрыты от глаз, а теперь вдруг стали до неприличия заметны.

Я прошел на кухню, движимый скорее автоматизмом, чем желанием, скорее инерцией привычки, чем осознанным намерением, и мои ноги сами несли меня по знакомому маршруту, который я проделывал бесчисленное количество раз, не задумываясь, не отдавая себе отчета в том, куда и зачем я иду, — этот путь был встроен в мою мышечную память, в мою подсознательную программу действий, которая продолжала работать даже тогда, когда сознание отказывалось верить в происходящее. Взгляд упал на сушилку для посуды, которая стояла на столешнице, как немой свидетель нашей повседневной жизни, и там стояла одна кружка — одна-единственная, с нелепой надписью, которую я когда-то выиграл в лотерею на корпоративе, в этой дурацкой игре, где призы были такими же бессмысленными, как и сама игра. Надпись была глупой, что-то про «лучшего в мире начальника», хотя я не был начальником, я был рядовым сотрудником, одним из многих, и кружка досталась мне случайно, в утешительной лотерее для тех, кто не выиграл ничего существенного, для тех, кому судьба решила подарить хотя бы этот жалкий сувенир, чтобы не чувствовать себя полностью обойденным. Она всегда казалась мне уродливой, эта кружка, слишком большой, слишком яркой, слишком кричащей, с этим дурацким шрифтом, который раздражал меня каждый раз, когда я на него смотрел, но выбрасывать было жалко, и она служила мне верой и правдой все эти годы, в то время как её изящные, тонкостенные чашки смотрели на неё с немым презрением с верхней полки, как аристократки смотрели бы на простолюдинку, случайно оказавшуюся в их избранном обществе. Её любимой чашки с тонкими стенками и изящной ручкой, той самой, из которой она пила свой утренний кофе, держа ее двумя пальцами, с этим неподражаемым изяществом, которое я так любил, больше не было. Я открыл посудомоечную машину — пусто, ни одной тарелки, ни одной вилки, ни одного стакана, только холодный блеск нержавеющей стали, отражающий мое растерянное лицо. На столешнице — ни крошки, ни забытой упаковки от чая, ни случайно оставленной вилки, ни салфетки, ни даже следа от пролитого кофе, который я вечно оставлял и за который она вечно меня ругала с этим своим взглядом, полным укоризны и усталости. Она забрала не только себя, она забрала все мелочи, которые делали это место нашим общим, оставив мне лишь остов, каркас квартиры, как будто здесь прошла санитарная бригада, вычистившая всё лишнее, всё, что могло напоминать о её присутствии, всё, что могло вызвать у меня хоть какую-то эмоцию, кроме этой всепоглощающей, холодной пустоты. И в этой стерильной чистоте я впервые ощутил нечто, похожее на панику, на тот первобытный ужас, который возникает, когда человек оказывается в месте, где раньше кипела жизнь, а теперь — только стерильная пустота, как в больничной палате после выписки пациента.