Нет девушки - страница 5

Я попытался вспомнить, о чем мы говорили в последние месяцы, какие темы мы обсуждали, какие слова произносили друг другу, и с ужасом обнаружил, что наши разговоры сводились к обсуждению бытовых вопросов: о работе, о продуктах, о том, что надо заплатить за квартиру, о том, что пора бы уже починить этот чертов кран на кухне, который капает уже вторую неделю. Мы обсуждали логистику нашего совместного быта, но не нас самих, не наши чувства, не наши отношения, не то, что происходит с нами и куда мы катимся. Каждый раз, когда я пытался заговорить о чем-то важном, о том, что нас разъедает, о той невидимой болезни, которая пожирала наши отношения изнутри, она либо отмахивалась, делая вид, что не слышит, либо переводила тему, либо, что было хуже всего, соглашалась, но таким тоном, что я чувствовал себя виноватым за сам факт поднятия вопроса. Она умела соглашаться так, что это звучало как обвинение, как приговор, как констатация моей полной несостоятельности. «Да, ты прав», — говорила она, но в её голосе было столько холодной отстраненности, столько замороженной обиды, что я понимал: я не прав, я никогда не был прав, и само мое существование — это ошибка, это недоразумение, которое она великодушно терпит. Диалог превратился в монолог на фоне включенного телевизора, в беседу с самим собой, в тщетную попытку достучаться до человека, который уже давно ушел, даже не хлопнув дверью.

Наши ритуалы умирали постепенно, один за другим, как умирают старики в доме престарелых — тихо, незаметно, без свидетелей. Сначала мы перестали завтракать вместе, потому что у нас разное расписание, потому что она уходила раньше, а я задерживался допоздна, и это было так естественно, так объяснимо, так по-взрослому. Потом перестали ужинать за столом, перенеся еду к телевизору, потому что так удобнее, потому что можно совмещать приятное с полезным, потому что за столом стало слишком тихо, слишком неловко, слишком напряженно. Потом еда перед экраном превратилась в еду в полном молчании, когда единственными звуками были звуки жевания и позвякивания приборов о тарелки. А теперь не стало и самого экрана, вернее, экран остался, но исчез человек, ради которого этот ритуал существовал, исчезла причина, по которой я вообще включал этот телевизор каждый вечер. Я смотрел на мелькающие кадры, на этих рыбаков, которые радовались своим уловам, и чувствовал, как в груди что-то сжимается, как будто невидимая рука сдавливает мое сердце, не давая ему биться в полную силу. Это было похоже на фантомную боль, на боль по тому, чего уже нет, но что оставило в тебе выемку, пустоту по форме своего присутствия, как ампутированная конечность, которая продолжает чесаться и болеть, хотя её уже нет, хотя о ней остались только воспоминания и шрамы.

Я представил, что она сейчас делает, где она сейчас, с кем она сейчас, и от этих мыслей мне стало одновременно и горько, и странно спокойно. Наверное, едет в такси, глядя в окно на вечерний город, на эти огни, на этих людей, спешащих по своим делам, на эту жизнь, которая продолжается, несмотря ни на что. Может быть, плачет, уткнувшись в воротник пальто, и водитель делает вид, что не замечает. А может быть, с облегчением выдыхает, чувствуя, как спадает то напряжение, которое сковывало её все последние месяцы. Я не знал, и от этого незнания становилось горько, оно было как привкус полыни на языке, как постоянное напоминание о том, что мы стали настолько чужими, что я не мог предсказать даже её первую эмоцию после нашего разрыва. Странно осознавать, что человек, с которым ты делил постель и планы на жизнь, стал для тебя загадкой, и не в романтическом смысле, а в самом безнадежном — как незнакомец в автобусе, как случайный прохожий на улице, как лицо в толпе, которое ты видишь впервые и, скорее всего, никогда больше не увидишь. Ты видишь его лицо, можешь догадываться о его настроении, но не знаешь ровным счетом ничего, его внутренний мир закрыт для тебя наглухо, и все твои попытки проникнуть туда обречены на провал, потому что тебя туда больше не приглашают, потому что твое имя вычеркнуто из списка гостей, потому что ты стал для этого человека частью прошлого, которое хочется забыть.