Нет девушки - страница 2

Потому что в этой квартире больше не пахло, и это отсутствие запаха было, пожалуй, самым красноречивым свидетельством того, что она действительно ушла, что это не сон, не галлюцинация, не очередная ссора, после которой она вернется через пару часов, замерзшая и неприступная, и я снова буду извиняться за то, чего не делал, просто чтобы восстановить хрупкий мир. Не было шлейфа её духов — сладковато-горького, с нотками пудры и чего-то тревожного, какого-то восточного аромата, который она покупала в маленьком парфюмерном магазинчике на углу и который я никогда не мог запомнить по названию, сколько бы раз она мне его ни повторяла, — который обычно встречал меня в коридоре, даже когда её самой не было дома, который пропитывал все вещи, все ткани, все поверхности, создавая ощущение, что она где-то рядом, что она просто вышла на минуту и вот-вот вернется. Не было запаха её шампуня, когда она выходила из ванной, окутанная облаком пара и чем-то таким, от чего у меня всегда перехватывало дыхание, чем-то, напоминавшим мне о первых месяцах наших отношений, когда каждый её запах был открытием, каждый аромат — обещанием, каждое прикосновение — событием, которое я запоминал навсегда. Теперь пахло только пылью, нагретой батареей, и моим собственным гелем для душа, резким, мятным, слишком бодрящим для этого момента, слишком агрессивным, слишком... моим. Этот запах был как пощечина, как внезапное пробуждение от прекрасного сна, как окрик, возвращающий к реальности, которую я не хотел принимать. Он говорил мне: «Ты остался один». Он не оставлял пространства для иллюзий, для надежды на то, что она просто вышла в магазин и скоро вернется, что все это — просто недоразумение, которое скоро разрешится само собой. Этот резкий, ментоловый запах был запахом реальности, и реальность эта состояла в том, что я, взрослый мужчина, стою посреди пустой кухни и вдыхаю воздух, который больше не принадлежит никому, кроме меня, и это одиночество, растворенное в самых молекулах воздуха, было невыносимо.

Я открыл кран, набрал в ладони холодной воды и плеснул в лицо, надеясь, что этот простой физический акт поможет мне вернуться в реальность, вырваться из этого вязкого оцепенения, в которое я начал погружаться, как в трясину, медленно, но неумолимо засасывающую меня все глубже и глубже. Капли стекли по подбородку, упали на футболку, оставив темные пятна, и этот холод прошел по коже, как электрический разряд, как внезапное прикосновение к оголенному проводу, на мгновение вернув меня к действительности, вырвав из этого оцепенения, в которое я начал погружаться. Я смотрел в кухонное окно, выходящее на серый двор-колодец, на этот вечный сумрак, который царил здесь даже в солнечные дни, и видел свое отражение — бледное пятно лица в темном проеме, размытое, нечеткое, как призрак, как приведение, которое еще не до конца осознало, что оно умерло. Я выглядел уставшим, но спокойным, и это спокойствие пугало, оно было неестественным, несоответствующим моменту, как улыбка на похоронной процессии, как смех в церкви, как танцы на пепелище. Где же та истерика, которую я так долго сдерживал в последние недели, те слезы, которые подступали к горлу каждый раз, когда наши взгляды встречались и тут же отскакивали друг от друга, как отталкивающиеся магниты, тот взрыв, который, как мне казалось, неизбежен и который должен был разрядить ту атмосферу, что сгустилась между нами до предела? Где тот крик, который должен был разорвать эту проклятую тишину, заполнить её, придать ей хотя бы какую-то форму, хотя бы какую-то осмысленность? Его не было. Вместо него было чувство, будто меня обернули в толстый слой ваты, как хрупкую вещь, которую боятся разбить, и мир стал глухим, все моиэмоции, все мои реакции, все мои боли были приглушены, как будто кто-то выкрутил ручку громкости моего внутреннего мира на минимальное значение, оставив лишь слабый, едва уловимый гул в самой глубине сознания, как отдаленный шум прибоя, который слышишь в морской раковине.