Нет девушки - страница 3

Я вернулся в коридор и взглянул на вешалку, и это было, наверное, первое место, которое стоило бы осмотреть в первую очередь, потому что именно здесь, на этих простых металлических крючках, висела вся история наших отношений, все наши выходы и возвращения, все наши совместные походы в кино, в гости, на прогулки. Её крючки были пусты, и эта пустота была красноречивее любых слов, любых объяснений, любых обвинений. Наши куртки всегда висели рядом, часто вплотную, и я любил этот беспорядок, это случайное переплетение рукавов, это небрежное соседство, которое казалось мне символом нашей близости, нашего единства. Мне нравилось, как её легкое светлое пальто касалось моего тяжелого черного пуховика, как рукава наших вещей переплетались, словно они тоже были влюблены друг в друга, словно они тоже не могли вынести разлуки, словно они продолжали обниматься даже тогда, когда мы сами уже не могли этого сделать. Это была маленькая, незначительная деталь, но она создавала ощущение, что мы вместе, что мы едины даже в этом неодушевленном мире, что даже наши вещи хранят память о нас. Теперь моя старая парка висела сиротливо, занимая непропорционально много места, как единственный зритель в пустом кинозале, как последний пассажир в опустевшем вагоне метро, как одинокое дерево на вырубленном пустыре. Обувная полка внизу также претерпела изменения, и эти изменения были, пожалуй, самыми заметными, самыми кричащими. Там, где стояли её аккуратные туфли, ботинки на каблуках, кроссовки, которые она носила по выходным, зияла пустота, как зияет дыра от вырванного зуба, как зияет рана, которая еще не начала заживать. Мои собственные ботинки стояли криво, сбившись в кучу, как овцы без пастыря, как растерянные дети, потерявшие родителей в толпе. Я наклонился и поправил их, повинуясь какому-то странному импульсу, какому-то неосознанному желанию навести хоть какой-то порядок в этом хаосе, и это действие принесло неожиданное удовлетворение, какое-то примитивное, почти животное удовольствие от того, что я могу контролировать хоть что-то в своей жизни. Я выпрямился и оглядел пустой коридор, этот коридор, который видел столько всего: и наши страстные объятия, когда мы только въехали в эту квартиру, и наши торопливые поцелуи перед уходом на работу, и наши ледяные молчания, когда мы проходили мимо друг друга, не глядя, не касаясь, как два незнакомца в лифте.

И тут пришло оно — первое, слабое, как дуновение сквозняка, как легкое прикосновение ветра к занавеске, чувство облегчения, которое я сначала не распознал, приняв его за что-то другое, за головокружение от голода, за усталость, за что угодно, только не за это. Оно было почти стыдным, это чувство, оно пришло откуда-то из глубины живота, из какого-то тайного места, о существовании которого я даже не подозревал, поднялось к груди и заставило меня сделать вдох чуть глубже, чем обычно, чем я позволял себе в последние годы, когда каждый мой вдох контролировался, дозировался, ограничивался невидимыми рамками приличий, установленными кем-то, кого уже здесь не было. Я прислушался к себе, как врач прислушивается к легким пациента, пытаясь уловить малейшие хрипы, малейшие отклонения от нормы, и да, несомненно, это было облегчение, глубокое, висцеральное, животное чувство, которое возникает, когда наконец уходит зубная боль, к которой ты уже привык настолько, что перестал замечать её постоянное присутствие, но которая все это время незаметно подтачивала твои силы, отравляла твое существование, делала каждое мгновение жизни чуть более невыносимым, чем оно должно было быть. Мой взгляд упал на обувную полку, на эти ботинки, которые теперь стояли так, как я их поставил, носками внутрь, как бы разговаривая друг с другом, как заговорщики, обсуждающие план побега. Вот уже несколько лет я выслушивал, что мои ботинки должны стоять строго носками наружу, это правило казалось ей фундаментальным, основополагающим законом вселенной, нарушение которого приравнивалось к акту вандализма, к преступлению против человечности. Я не понимал этого правила, не понимал его смысла, его происхождения, его необходимости, но подчинялся, потому что так было проще, потому что спорить по таким мелочам казалось мне унизительным, а она умела превращать любой мой протест в повод для многочасового молчаливого осуждения, которое было хуже любого скандала. Теперь мои ботинки стояли так, как я их поставил, и мир не рухнул, небеса не обрушились на землю, никакого апокалипсиса не произошло, просто два ботинка стояли так, как мне нравилось, и это было маленькой, но победой, крошечным актом освобождения, который значил больше, чем все мои пассивные протесты вместе взятые.