Нет девушки - страница 4

Я медленно стянул с себя футболку, чувствуя, как ткань скользит по моей коже, как она освобождает меня от этого последнего атрибута повседневности, и бросил её на пол в комнате — просто потому, что мог, потому что знал, что никто не войдет и не поднимет бровь с молчаливым укором, никто не скажет с той особенной интонацией, которая заставляла меня чувствовать себя нерадивым школьником, с той интонацией, которая была отточена до совершенства за годы нашей совместной жизни: «Может, уберешь?». Футболка упала, образовав бесформенную лужу ткани на полу, и это зрелище наполнило меня каким-то детским, почти хулиганским восторгом, какой-то первобытной радостью от нарушения запретов, которые были установлены не мной и не для меня. Я постоял над ней минуту, глядя на этот беспорядок, на этот маленький акт неповиновения, на это крошечное преступление против порядка, который был мне навязан, и улыбнулся. Улыбка вышла кривой, дрожащей, неуверенной, как у человека, который долго не пользовался этой мимической мышцей и забыл, как это делается, но это была улыбка, самая настоящая, неподдельная, первая за долгое время. Она ушла, она правда ушла, это не было очередной игрой, очередной манипуляцией, очередным способом заставить меня чувствовать себя виноватым, — и вместе с ней ушла та невидимая, но постоянно давящая сила, которая заставляла меня быть кем-то, кем я не был, которая сжимала меня, как корсет, ограничивая каждый мой вдох, каждое мое движение, каждую мою мысль.

Чтобы не сойти с ума от этого звенящего безмолвия, которое продолжало давить на меня со всех сторон, проникая в самые потаенные уголки моего сознания, я прошел в комнату, сел на диван, на то самое место, которое всегда было моим, и включил телевизор, надеясь, что этот привычный ритуал поможет мне вернуть ощущение нормальности, ощущение того, что жизнь продолжается, что мир не остановился вместе с хлопком двери. Экран ожил, заливая комнату холодным синеватым светом, который заметался по стенам, по потолку, по моему лицу, создавая иллюзию движения, иллюзию жизни в этом застывшем пространстве, как будто кто-то невидимый пытался обмануть меня, заставить поверить, что я не один. Там шло какое-то шоу про рыбалку, эти бодрые мужчины в камуфляже, вытаскивающие из воды блестящую, трепещущую рыбу, были такими далекими от моей реальности, что казались инопланетянами, существами из другого измерения, где нет ни боли, ни одиночества, ни пустых квартир, пропитанных тишиной. Я никогда не рыбачил, но оставил этот канал, потому что переключать было лень, потому что любой другой канал был бы таким же бессмысленным, таким же далеким от моей жизни, таким же ненужным. Звук телевизора не заполнил тишину, а лишь подчеркнул её, как черная рамка подчеркивает белизну листа, как пауза в музыке подчеркивает красоту звучащей ноты. Голоса ведущих, искусственный смех, рев мотора катера — все это казалось бутафорией, декорациями, за которыми скрывалась все та же звонкая пустота, все то же безмолвие, которое невозможно было заглушить никакими техническими средствами. Раньше в это время мы обычно сидели здесь вместе, это был наш ритуал, наш ежевечерний обряд, который создавал иллюзию близости, иллюзию того, что у нас есть что-то общее, кроме общей жилплощади.

Я вспомнил наши вечера, эти бесконечные часы перед телевизором, которые мы проводили вместе, но по отдельности, каждый в своем коконе, каждый в своей скорлупе, каждый в своем внутреннем мире, куда другому не было доступа. Она всегда брала плед, даже летом, даже когда температура в квартире приближалась к тропической, даже когда я обливался потом от одного взгляда на этот плед, — этот плед был её коконом, её защитной оболочкой, её способом отгородиться от мира, и я часто думал, что она прячется в него не от холода, а от меня, от моего присутствия, от моих попыток пробиться сквозь эту стену отчуждения. Она забиралась с ногами на диван, поджимала их под себя, как кошка, как зверек, готовый в любой момент спрыгнуть и убежать, и клала голову мне на плечо, и в этом жесте было столько доверия, столько нежности, что у меня каждый раз сжималось сердце от переполнявших меня чувств. Её волосы пахли шампунем, и этот запах смешивался с запахом пледа и её духов, создавая ту уникальную композицию, которую я называл про себя «запахом дома», и этот запах был для меня важнее всего на свете, важнее любых слов, любых признаний, любых обещаний. Мы смотрели сериалы, я — потому что любил смотреть, как она сопереживает героям, как хмурится, когда на экране несправедливость, как украдкой смахивает слезу в особенно сентиментальных моментах, и мне нравилось наблюдать за ней в эти моменты, нравилось чувствовать себя кем-то, кто знает её настоящую, кто видит её без маски, кто имеет доступ к её подлинным эмоциям. Она — потому что, как мне тогда казалось, ей просто нравилось быть рядом, просто нравилось это чувство общего времени, общего пространства, общего занятия. Теперь я понял, что сериал был для нас не просто развлечением, это был буфер, звуковая завеса, которая позволяла нам находиться рядом, не разговаривая, не выясняя отношения, не замечая той пропасти, которая росла между нами с каждым днем. Под прикрытием чужой драмы мы могли молчать, не испытывая неловкости от того, что нам больше не о чем говорить, что все слова уже сказаны, что все темы исчерпаны, что мы стали друг для друга просто сожителями, делящими общее пространство и общий телевизор.