Операция "Вий" - страница 3

Не в силах сдержаться, Филин стянул с себя войлочную кепи-мазепинку с металлической кокардой в виде тризуба, закрыл ею лицо и выбежал из хаты вон.

С тех пор прошло три месяца. Страшные картины не переставали покидать сознание Янко. Сейчас, когда на лес под Трускавцом легла тёмно-синяя звёздная карпатская ночь, Филин лежал на деревянной скамье, отвернувшись лицом в сторону стены, и поджав ноги. Ему ничего не угрожало: в тщательно спрятанной в чаще землянке тепло, тихо, разве что покой нарушает чавканье и хруст луковицы Ата. Но Янко не мог снова заснуть. Строило ему закрыть глаза, как обрывки странного сновидения представали перед ним, вспоминалось далёкое военное детство, где война не столь сильно ощущалась ввиду того, что в районе села Колодезь крупных боёв не происходило, а из удаленности от Львова, Трускавца и Дрогобыча немцы нечасто совались. Воскресали в памяти Янко Филина встречи, игры и прогулки с Терезией – самой любимой девочкой на всём белом свете. Не могло быть такого, чтобы они рано или поздно не стали мужем и женой. Но судьба распорядилась иначе, с особой жестокостью. Покоя не давали образы разорённого бандой села, мёртвой Терезии и жутких глаз её матери. Ей не суждено было стать его тёщей: она прокляла его, для неё он самый ненавистный в жизни человек… даже не человек: чудовище, нелюдь, нечистая сила, пришедшая из леса.

Янко еще долго ворочался, кряхтел, лёжа на боку, пытаясь уснуть. Со стороны входа в землянку тянуло сквозняком, надувавшим ночные ветерки. Филин приподнялся, прикрыл куском овчины голые, начавшие мёрзнуть ноги. Ат, всё еще никак не насытившийся, видя, что товарищ не спал, сказал:

- Ты прав, Филин. Да и чёрт с ним, с этим Бимбером и всей его «безпекой»! Нам-то что? Придёт сюда, пожрёт, даст очередные «особо важные инструкции», а потом вернётся восвояси на харчи и обеспечение на деньги наших западных друзей. А ты бы лучше супца бы похлебал: когда такое чудо еще предстоит пожрать?

Ат жадно облизал ложку, допил из миски остатки бульона, причмокнул.

- Ну, как хочешь. Моё дело предложить. – ответил он на молчаливый отказ Янко разделить с ним поедание супа. У Филина в это время было совсем другое желание, еще больше не дававшее ему заснуть: была бы его воля - он бы налил бы горящий керосин в глотку Ату.

Глава 2

Ближе к полудню июльское солнце начинало припекать. В просторной распадке, раскинувшейся на многие километры в ложбине между сопками, поросшими лесом, стояло безветрие. Не колыхалась ни одна берёзка, не дрожали даже тонкие осинки, стоявшие у дороги. Благоухали медовыми ароматами неподвижные раскидистые кусты акаций. В высокой траве трещали цикады, стрекотали кузнечики. Только неугомонные пчелы да шмели в такой тихий час сновали от цветка к цветку. Через всю ложбину пролегала длинная грунтовая дорога. Именно на ней где-то вдали послышался грохот колёс, цоканье копыт. Вот на горизонте из-за поворота показалось облако пыли, в котором угадывались очертания лошади и повозки. На козлах телеги сидел немолодой мужчина – немного полноватый, пузатый, его вышиванка даже натягивалась на круглом животе. На голове – войлочная шляпа с широкими потрёпанными краями. Лицо кучера круглое, несколько одутловатое, под носом чёрные усы, свисавшие вниз у уголков губ – типичный галичанский вуйко. Его старая лошадёнка неторопливо бежала, поднимая ударами копыт клубы пыли. Вот тарантас дотарахтел до трёх высоких берёзок, за которыми начинался осинник. За осинником, прячась в высокой траве и колокольчиках, к шуму на дороге прислушивался человек лет сорока, несколько сухощавый, жилистый, с впалыми щеками, на которых под кожей играли желваки. Яркое солнце слепило ему глаза. Мужчина даже на пару секунд снял с лица очки в мятой проволочной оправе, потёр черными от сажи и оружейного масла веки. Затем он поправил на голове кепи-мазепинку и стал подбираться ближе к дороге. Бандеровец легонько свистнул, и по ту сторону дороги кусты акации стали шевелиться. Стоило только крестьянину поравняться с осинником, как позади он услышал резкий командный тон: