Читать онлайн Роман Штерн - Пальто до востребования

В ноябре две тысячи двадцать пятого года гардероб Дома культуры «Речник» оставался единственным помещением, где, по мнению Веры Кругловой, всё ещё зависело от человеческой аккуратности, а не от формулировки в служебной записке.

Она пришла без четверти восемь, сняла перчатки у служебного входа и сразу почувствовала, что за ночь в здании стало холоднее. Батареи едва теплились. В зрительном зале ещё вчера поставили два электрических обогревателя, но гардероб, как обычно, считался местом, где люди находятся недолго и могут потерпеть.

Вера отперла решётчатую стойку, включила верхний свет и поморщилась. Одна лампа загорелась сразу, вторая помигала и осталась тусклой. Два ряда пустых крючков вытянулись вдоль стен. На нижней перекладине висели плечики с маленькими номерными бирками, на стойке лежали жетоны, цифры на которых Вера каждую осень подновляла белой краской.

Она пересчитала их не потому, что сомневалась, а потому, что так начинала смену уже тридцать первый сезон. В сентябре исполнилось ровно тридцать лет, как она пришла сюда из закрытого швейного участка. Сама дата никого не заинтересовала. Марина Ильинична поздравила её с профессиональным праздником работников культуры, Лидия принесла пирог, а про Верины тридцать лет вспомнили только ближе к вечеру, когда понадобилось открыть старый шкаф.

В пятьдесят восемь лет странно было обижаться на то, что тебя не замечают, если ты сама приучила всех замечать лишь неполадки.

Вера прошла вдоль первого ряда, потом вдоль второго. У боковой двери в служебный коридор остановилась и проверила задвижку. Дверь была закрыта, ключ висел у неё на шнурке под стойкой. В обычные дни ею пользовались редко: Лидия приносила оттуда хозяйственные мелочи, артисты проходили к залу, если в вестибюле теснились зрители. Сегодня дверь наверняка станут дёргать каждые десять минут. На вечер назначили собрание о будущем «Речника», и городское объявление обещало «открытое обсуждение вариантов оптимизации площадей».

Слово «закрытие» в объявление не попало.

У стыка двух секций Вера снова увидела то, что заметила ещё вчера. После ремонта деревянной планки два крючка поставили на место, а номера над ними приклеили неправильно. Первый ряд заканчивался здесь сорок шестым, второй шёл навстречу и у стыка доходил до шестьдесят четвёртого. На свежей рейке теперь висели бумажные прямоугольники: над плечиками с маленькой биркой «46» было крупно написано «64», а над плечиками «64» — «46».

Вчера плотник заклеил бумажки сверху широкой прозрачной лентой, чтобы не отвалились. Получилось крепко и неверно.

Вера провела ногтем по краю ленты. Та не поддалась. Можно было взять нож, срезать всё и написать заново, но тогда на новой краске остались бы липкие полосы. К тому же маленькие бирки на плечиках были правильными, жетоны тоже. Нужно было лишь не хватать вещь по крупному номеру над крючком, а посмотреть на бирку, как она и всегда делала.

После собрания она принесёт из дома узкий малярный скотч и исправит всё аккуратно.

Вера достала рабочую тетрадь, открыла последнюю страницу и записала: «46/64 — заменить временные номера». Подчеркнула один раз. Этого было достаточно.

Она как раз ставила коробку с жетонами на место, когда в служебном коридоре звякнули ключи. Лидия Петровна Бурова вошла боком, прижимая к груди толстую папку.

— Руку не отморозила? — спросила она вместо приветствия. — У нас там окно опять не закрывается.

— Какое?

— Возле бывшей методической. Я его стулом подперла. До мастера доживёт.

— Стул окно не чинит.

— Зато сквозняк понимает намёк.

Лидия положила папку на стойку. На ней был длинный серо-синий кардиган, который она носила на работе второй год. Тёмные манжеты к рукавам были связаны отдельно, плотной резинкой, и застёгивались изнутри на маленькие пуговицы. Лидия придумала это сама: рукава у светлых вещей пачкались быстро, а манжеты можно было снять и выстирать отдельно.

Правая манжета сегодня немного отвернулась. Лидия поймала её пальцами и застегнула свободную пуговицу.

— Вечером обе сниму, — сказала она. — На этой уже пыль полосой. Из кладовой вчера ящики таскали, будто там уголь.

— Не уголь, а история учреждения.

— История пылит не хуже.

Она раскрыла папку.

— Распишись, что получила новые лампы, три штуки.

— Одну мне поставили.

— Две ушли в малый зал.

— Тогда я получила одну.

Лидия подняла глаза.

— Вер, мы же свои. Лампы выданы на вестибюль и гардероб. Не заставляй меня из-за каждой колбы заводить международную переписку.

— Напиши: одна в гардероб, две в малый зал.

— Я для кого старалась, спрашивается?

Однако исправила. Вера расписалась рядом с единицей.

У дальней стены чуть отошла пластиковая табличка «За ценные вещи администрация ответственности не несёт». Лидия заметила её, ещё не закрыв папку.

— Держи.

Она прижала табличку ладонью, Вера достала из ящика кусок двусторонней ленты. Вместе они выровняли край. Лидия отступила, прищурилась.

— Левый угол выше.

— Полтора миллиметра.

— Вот потому у тебя всё и держится, что ты эти полтора миллиметра видишь.

Вера не ответила. Похвала была приятной, но слишком уж напоминала объяснение, почему ей можно поручать всё, кроме решений.

Лидия заметила перепутанные бумажные номера.

— Опять наши умельцы отличились?

— Я исправлю.

— Напиши поверх.

— Будет неряшливо.

— Значит, после собрания. Сейчас не до красоты.

Она сказала это без нажима, как хозяйственную очевидность, и ушла дальше с папкой.

К девяти в здание приехал оценщик.

Аркадий Ремезов оказался ниже, чем Вера представляла по телефону, и моложе большинства людей, которых в «Речнике» называли приезжими специалистами. На вид ему было около пятидесяти. Он принёс ноутбук, рулетку в жёстком футляре и две папки документов, а пальто повесил не в гардероб, а на спинку стула в бывшей методической комнате.

Там ему устроили временный кабинет. Из комнаты вынесли коробки с нотами, протёрли стол и оставили старый письменный набор, который прежде стоял в директорской: подставку для ручек, лоток и тяжёлый бронзовый пресс для бумаг. Пресс изображал невысокую волну с корабельным носом. У основания металл потемнел, одна грань была сбита.

Когда Вера принесла чайник, Ремезов как раз прижал этим прессом лист описи, чтобы тот не сворачивался после папки.

— Розетка одна, — предупредила она. — Если включите чайник, ноутбук лучше не трогать.

— Автомат выбьет?

— Иногда только розетка плавится.

Он посмотрел на неё, не сразу поняв, шутит она или нет.

— Спасибо. Обойдусь без чая.

В комнате уже были Марина Ильинична и Лидия. На подоконнике лежали старые фотографии и описания трёх предметов: серебристого кубка на тёмной подставке, бронзовых настольных часов и портсигара. Сами предметы оставались в витрине второго этажа: Ремезов осмотрел их там, не вынимая, а теперь сверял увиденное с документами.

Марина говорила быстро:

— Я ещё раз хотела бы уточнить, Аркадий Евгеньевич: речь не идёт о немедленной продаже. Нам требуется определить состояние и ориентировочную стоимость, чтобы учредитель мог рассматривать варианты.

— В задании это указано.

— Просто в городе уже говорят о распродаже.

— В городе могут говорить что угодно. Я фиксирую то, что мне предоставили.

Ремезов не был груб. Он разговаривал так, словно заранее отделил работу от людей и не собирался разрешать им смешаться обратно.

Лидия взяла со стола лист, но он оказался прижат бронзовой волной.

— Это тоже учитывать? — спросила она.

— Пока оставьте всё как есть.

— Да он лет двадцать здесь лежит.

— Значит, ещё час полежит.

Вера поставила чайник у стены и вышла. Дверь оставалась открытой: в методическую заходила секретарь с описями, потом Марина, потом Лидия, потом молодой рабочий, который принёс дополнительный стол. Бронзовый пресс то стоял на листах, то оказывался возле ноутбука. Никто не обращал на него внимания. Тяжёлая вещь, полезная лишь потому, что бумага норовила свернуться.

К полудню в вестибюле стало шумно. Привезли складные стулья из библиотеки, хор пришёл на внеплановую репетицию, а кружок раннего развития выпустил детей на двадцать минут раньше. Вера принимала куртки, шапки, один мокрый шарф и пакет с обувью, который брать не полагалось, но оставлять у батареи было хуже.

Павел Корнеев пришёл после трёх.

Он не снял шапку, пока не подошёл к стойке, и держал под мышкой металлический футляр с инструментами.

— Куда тебя сегодня? — спросила Вера.

— Усилитель посмотреть. Он опять гудит.

— Лидия вызывала?

— Марина.

Ответ прозвучал так, словно это имело техническое значение.

Павел снял серое пальто. Ткань на локтях отливала чуть светлее, воротник был отполирован многими зимами. Вера узнала пальто прежде, чем взяла его в руки. В октябре Павел принёс его ей домой: оторвалась застёжка внутреннего кармана, цепляла подкладку и царапала запястье. Вера перенесла металлическую кнопку на три сантиметра выше, к груди. Заодно укрепила старую штопку под воротником, почти незаметную, пока воротник лежал ровно.

Перед тем как отдать работу, она сфотографировала обе детали для тетради: общий вид воротника и раскрытый внутренний карман с перенесённой застёжкой. Не ради Павла. Она в последние месяцы старалась записывать ремонты так, будто её работа заслуживала учёта не меньше хозяйственных ламп.

— Не тянет теперь? — спросила она.

— Что?

— Карман.

— Нет. Нормально.

От Павла это означало высокую оценку.

Вера взяла плечики с маленькой биркой «46», расправила пальто и повесила их на место под крупным бумажным номером «64». Потом отдала Павлу жетон сорок шесть.

— Не потеряй.

— Я в состоянии сохранить кусок фанеры.

— В прошлый раз ты его сдал вместе с отвёртками.

— Поэтому и сохранил.

Он ушёл к служебной лестнице. Вера отметила в тетради время прихода мастера, потому что Марина просила следить, сколько тот работает. Просьба была неприятная, но Павел вечно забывал оформить часы, а потом спорил об оплате.

Олег Ермолаев появился около половины пятого вместе с двумя женщинами из хора. На площади уже темнело. Двери вестибюля открывались часто, и холодный воздух проходил до стойки.

Олег снял слуховой аппарат, протёр его платком и снова устроил за ухом.

— В автобусе печка свистит, — сообщил он Вере. — Я полдороги думал, это аппарат.

— И что оказалось?

— Печка. Аппарат у меня свистит в другой тональности.

Его пальто было тёмно-серым, почти таким же по длине, как Павлово, и тоже свободным в плечах. При ярком свете их нельзя было назвать одинаковыми: у Олега ткань была темнее, пуговицы крупнее, воротник уже. Но сейчас одна лампа не горела, другая желтила, а в глубине гардероба оба пальто превращались в два тяжёлых серых силуэта.

Вера провела ладонью по воротнику Олегова пальто. Штопки не было. Внутренний карман застёгивался короткой молнией, а не на перенесённую кнопку.

Она взяла плечики с биркой «64» и повесила пальто под бумажным номером «46».

— Ваш жетон.

— Шестьдесят четвёртый?

— Он самый.

Олег поднёс жетон ближе к очкам.

— Я в прошлый раз был семьдесят первый.

— Тот крючок занят детской курткой.

— Тогда всё правильно. Я сегодня закажу такси на восемнадцать двадцать пять. Если собрание затянут, уйду до конца.

— По плану оно в шесть закончится.

— Плановое время я слышал. Фактического пока никто не знает.

Он спрятал жетон в нагрудный карман рубашки и пошёл за хористами.

Вера посмотрела на два соседних крючка. Серые пальто висели почти на одном уровне. Под бумажной цифрой «64» — Павлово, на правильных плечиках сорок шесть. Под бумажной «46» — Олегово, на плечиках шестьдесят четыре.