Читать онлайн Валя Смирнова - Пекарня для двух сердец

Валя Смирнова

ПЕКАРНЯ ДЛЯ ДВУХ СЕРДЕЦ

Липовая Пристань • Книга 2

В половине седьмого утра Катя Белова обнаружила на подоконнике пекарни чужой зонт. Длинный, чёрный, с деревянной ручкой. Он стоял в ведре для мытья полов и терпеливо капал на плитку.

— Чей? — спросила она.

— Николая Матвеевича, — ответила Люба из-за прилавка. — Вчера заходил за хлебом. Сказал, заберёт по дороге с рынка.

— Вчера дождя не было.

— Он и сам удивился, когда я спросила.

Катя подняла зонт, стряхнула последнюю каплю и поставила возле двери. Если Николай Матвеевич за ним не вернётся, к вечеру можно будет позвонить. В Пристани у вещей редко случались настоящие потери. Обычно они просто надолго переселялись к знакомым.

На кухне Надежда Петровна открыла дверцу печи и вытащила противень с маковыми булочками. Не поворачивая головы, сказала:

— Кать, пробеги глазами накладную. Мука из новой партии ведёт себя по-другому. Тесто вчера почти час добирало.

— Может, из-за влажности?

— Может. А может, поставщик решил, что мешок с надписью «высший сорт» исправляет любую муку.

Надежда Петровна работала здесь дольше самой Кати. Сначала у прежней хозяйки, потом с ней. На работу приходила в половине пятого, никогда не ела горячую выпечку и считала покупной ванилин личным оскорблением. Всякий раз, когда Катя пыталась предложить ей отпуск, она уточняла, кого именно собираются оставить на тесте. После этого разговор обычно заканчивался.

Катя открыла журнал поставок. За вчера они продали сто восемьдесят две единицы выпечки, не считая хлеба. С утра на полке оставалось шесть несладких пирогов. Значит, сегодня следовало сделать меньше с картошкой и больше с капустой. Она переписала количество на листок возле весов и подумала, что люди, называющие управление пекарней «занятием для души», никогда не считали возвраты по понедельникам.

«Тёплый хлеб» занимал первый этаж старого двухэтажного дома за сквером. Вывеска была простая: бежевые буквы на тёмно-зелёной доске. Витрина выходила на тротуар, по которому школьники шли к остановке, а пенсионеры — к рынку. Большого зала не было: два маленьких столика, стойка, холодильная витрина и окно, которое Люба каждую пятницу мыла снаружи, ругаясь на голубей.

Пекарня существовала уже больше двадцати лет. Катя стала хозяйкой семь лет назад, выкупив оборудование и остатки товара у женщины, собиравшейся на пенсию. Тогда ей казалось, что самая страшная часть работы — найти деньги на первую закупку. С тех пор страшных частей обнаружилось ещё около сорока, и половина приходилась на отопительный сезон.

Люба включила кофемолку, смолола первую порцию зёрен и поставила под кофемашину бумажный стаканчик. На улице сквозь ветки лип просматривалась сероватая полоска реки. Ветер был холодный, хотя календарь уже настаивал на апреле.

— Доброе утро, — сказал Николай Матвеевич, входя с тростью. — Зонт мой у вас живёт?

— Не жалуется, — ответила Катя. — Держите. Батон сегодня берёте?

— Половинку. И вот этот, с изюмом. Внук приехал, ему все ваши булки нравятся, пока не узнает, что внутри творог.

Люба начала заворачивать покупки. Катя ушла в маленькую подсобку: на телефоне высветился номер Петра Ильича Сухова, собственника помещения. Он почти никогда не звонил с утра. Обычно присылал раз в месяц короткое сообщение о показаниях счётчика или, если случалось что-то неприятное, фотографию протекающего водостока.

— Екатерина, здравствуйте, — сказал он. — Вам на почту должно прийти письмо. Я и бумажный экземпляр вчера передал с курьером. Люба, кажется, приняла.

Катя повернулась к двери. Из торгового зала доносилось негромкое обсуждение, действительно ли внукам можно давать сразу две булочки.

— Да, конверт лежит у меня на столе. Не успела посмотреть. Что-то со счётчиками?

— Нет. Я по договору. Решили, что продлевать не будем. Вы там, пожалуйста, прочитайте всё спокойно. До тридцатого июня помещение ваше, дальше — нет.

Она сперва решила, что ослышалась. Сухов говорил деловым, чуть виноватым тоном — таким сообщают, что запчасть привезут в другой день.

— Подождите. Мы в феврале обсуждали замену входной двери. Вы сказали, можно делать, только расходы согласовать.

— В феврале всё было иначе. Дочь возвращается в город, у неё планы на первый этаж. Мы семьёй решили. Не хочу вас подводить, поэтому заранее уведомляю.

— Вы мне предлагаете за три месяца вывезти производство?

— По договору именно такой срок уведомления. Мы с вами всё подписывали. Я не придираюсь ни к ремонту, ни к платежам. Дело не в вас.

— А договориться о продлении хотя бы до осени?

— Катя, решение мы уже приняли. Поэтому я и звоню сразу, чтобы у вас было время подготовиться.

Они ещё несколько минут разговаривали. Катя задавала вопросы — оборудование, вывеска, задний подъезд в последний день, — и каждый раз слышала, что детали можно согласовать позже. Основное решение не менялось. Когда Сухов попрощался, она смотрела на чёрный экран телефона и никак не могла вспомнить, поставила ли вчера закваску в холодильник.

Конверт действительно лежал на столе, прижатый пачкой товарных чеков. Люба написала на нём шариковой ручкой «КАТЕ ЛИЧНО» и пририсовала маленькую стрелку. Катя вскрыла бумагу ножницами, прочитала официальное уведомление, затем ещё раз — строку с датой. Тридцатое июня.

Семь лет помещались в двух словах: «освободить помещение».

— Всё нормально? — спросила Люба, заглянув в подсобку. — Вы белая какая-то.

Катя сложила письмо пополам.

— Нормально не всё. До конца июня съезжаем.

— Куда?

— Вот это хороший вопрос.

Люба постояла в дверях, всё ещё с зажатым в ладони кассовым чеком.

— Вы шутите?

— Нет. Дай мне до обеда. Потом поговорим втроём. Пока продавай как обычно.

— Людям говорить?

— Нет. Ещё рано.

Люба кивнула и вернулась к витрине. Через несколько секунд из зала донёсся её привычный голос: «Пирог с капустой сегодня свежий. Если хотите горячий, только две минуты подождите». Кате захотелось, чтобы и ей кто-нибудь назвал срок, после которого всё снова станет обычным.

До полудня она успела заполнить две накладные, разобраться с треснувшей дверцей холодильника и трижды набрать номер знакомого риелтора. Тот не отвечал. В свободные минуты она смотрела объявления об аренде и каждый раз упиралась в одно и то же: «под офис», «под салон», «мокрые точки не предусмотрены», «вытяжку согласовать невозможно». Одно помещение находилось на другом конце города и имело очень красивый вид на гаражи. Другое было большим, светлым и стоило столько, сколько «Тёплый хлеб» зарабатывал в удачный месяц до вычета расходов.

В обед Надежда Петровна вышла из кухни и сказала:

— Ты сегодня муку два раза проверила. И оба раза не ту.

Катя отложила телефон.

— Нас выселяют. В июне заканчивается договор, продления не будет.

Надежда Петровна села на край стула. Промолчала так долго, что Катя успела приготовиться к спору.

— Помещение их, печь твоя, — произнесла она наконец. — А проводка чья?

— Смотря какая. То, что в стенах, их. Мы внутри часть меняли, есть акты.

— Тогда бумаги достань все. И по вентиляции тоже. Не покупать же новую печь, если старую девать некуда.

— Я думала, ты скажешь, что надо закрываться.

— Я скажу, когда увижу цифры. Ты их пока не показала.

Катя засмеялась, хотя весёлого было немного.

— Мы с тобой иногда как два человека, которые случайно открыли бухгалтерию с булочками.

— А ты думала, мы песни поём над тестом?

В половине третьего пришёл риелтор, позвонивший наконец в ответ. В объявлениях, пояснил он, далеко не всё, что свободно; можно посмотреть пару вариантов в старом центре. Но с пекарней сложнее: понадобится проверить электричество, вентиляцию, возможность доставки, доступ для покупателей. В конце разговора он осторожно спросил, не пробовала ли Катя перейти только на готовую выпечку с другого производства.

— Пробовала, — ответила она. — В чужих пекарнях покупаю, когда голодная. Для своего бизнеса мне это не подходит.

После его ухода она открыла таблицу расходов. Аренда, коммунальные платежи, зарплаты, сырьё, транспорт, ремонт оборудования. На отдельной вкладке — накопления, которые хотелось считать неприкосновенными: они были отложены на ремонт дома, а не на срочный переезд производства.

В четыре Варя прислала сообщение: «Ты помнишь, что сегодня до шести надо оплатить экскурсию?»

Катя уставилась в экран. Конечно, не помнила. Вчера дочь трижды говорила про школьную поездку в Нижний, показывала бумажку с реквизитами и объясняла, что классный руководитель просил перевод не задерживать.

Она открыла банковское приложение, перевела деньги и отправила чек.

«Оплатила. Прости. Что купить к ужину?»

Ответ пришёл не сразу.

«Ничего. У нас макароны есть. Ты сегодня придёшь?»

Катя набрала: «Как обычно», стёрла и написала: «К семи постараюсь. Если задержусь, предупрежу». Потом посмотрела на часы и впервые за день закрыла вкладку с объявлениями.

Когда она вышла на улицу, сквер был полон людей. У скамейки женщина держала пакет с рассадой, двое мальчишек гоняли самокат между клумбами, неподалёку кто-то громко выяснял по телефону, как отключить воду в подвале. От реки тянуло сыростью. На вывеску «Тёплый хлеб» падал свет уже низкого солнца. Слева от двери в штукатурке тянулась знакомая трещина, которую Сухов обещал заделать прошлой осенью.

Катя открыла телефон и сфотографировала фасад. В кадр попали вывеска, два столика за стеклом и чёрный зонт Николая Матвеевича, который тот снова забыл — теперь уже у входа.

Фотографию она не отправила никому. Пока просто оставила у себя.

Варя не спала, хотя было уже одиннадцать. Сидела на полу перед диваном, вокруг лежали распечатки фотографий, цветные карандаши и кусочки картона. На экране планшета медленно вращалась модель какого-то здания.

— Это чего у нас? — спросила Катя, снимая куртку.

— Школьный проект. Ты же слушала вчера.

— Слушала. Но у меня в голове остались только поездка в Нижний и деньги на автобус.

— Это две разные вещи.

— Значит, у тебя очень насыщенная школьная жизнь.

Варя выключила планшет и посмотрела на мать. У дочери были её тёмные глаза и отцовские прямые волосы, которые не держали ни одной заколки. В тринадцать она уже умела изображать такое терпение, что Катя начинала оправдываться заранее.

— Нам надо сделать макет места, которое в городе нужно изменить, — объяснила Варя. — Мы выбрали старую остановку возле рынка. Там зимой скользко и крыша течёт.

— И как вы собираетесь это показать?

— Вот. — Варя повернула планшет. — Хотим сделать, чтобы с коляской можно было заехать, и чтобы расписание было видно. Только Лёша считает, что навес должен быть круглым. А круглый очень сложно собрать.

Катя присела рядом. На экране был серый прямоугольник с широкой крышей. В конце дорожки — крошечная фигурка человека с коляской, размером почти со скамейку.

— А у человека ноги почему такие короткие?

— Потому что это не человек, а условное обозначение. Мам, не надо про ноги.

— Поняла. Как я могу помочь?

— Можно ты завтра купишь плотный картон? Белый. Только не ватман, он мягкий. И если найдёшь, вот такие маленькие палочки, как для мороженого.

Катя записала всё на обороте чека. Варя провела пальцем по экрану, увеличила крышу и вдруг спросила:

— Ты опять поздно из-за работы?

— Да. С арендой неприятности.

— Какие?

Катя отложила чек. Рассказать сейчас означало почти наверняка сидеть до полуночи, обсуждать будущие переезды и отвечать на вопросы, на которые ответа пока не было. Не рассказать — оставить дочь в уверенности, что всё спокойно.