Пепел и грех - страница 5

Мортос не молод, не хорош собой, не так высок, как отец, или могуч, как сам Менд. Однако его плечи кажутся широкими из-за гордой осанки, а пристальный взгляд умных карих глаз пронзает насквозь. Наверное, так и полагается тому, кто правит Понтификумом уже три сотни лет.

На нем тяжелая мантия, обитая черным мехом, но жара, кажется, совсем не беспокоит Мортоса: летнее марево дрожит над ним вторым венцом, не касаясь и не обжигая. Два десятка сверкающих белых колокольчиков на богато украшенном поясе мерно колышутся, но не издают ни звука.

По одному скупому жесту понтификара на помосте воцарилась тишина. Кажется, все кругом затаили дыхание:

– Твоя семья, юноша, верой и правдой служила мне с момента моего божественного воцарения. Но прискорбные обстоятельства нарушили ход вещей. Увы, твой отец оказался изменником. Левантии и святой эклессии нужен новый палач. По традиции им должен стать ты. И все же, моей милостью и милостью архисанктума Солеруса, я дарую тебе выбор: с завтрашнего дня стать новым палачом или отказаться от семейной привилегии. Выбор за тобой. Решай, – тихий, теплый голос понтификара слышал каждый человек на площади. Менд не опустил глаза перед правителем и заметил, как он улыбнулся. Юноша не смог разгадать смысл той улыбки.

– Повинуюсь божественному закону, – вот и все, что смог тогда ответить Менд. Горло будто сдавило железной рукой.

– Милость Скорбящего и моя милость к тебе не знает предела, юноша. У меня нет желания нарушать традицию. Раз уж ты становишься новым палачом Левантии, можешь продемонстрировать свои умения и верность прямо сейчас. Как видишь, у тебя есть работа, – понтификар медленно поднял руку, и тонкий палец указал на эшафот, где на коленях перед колодой стоял отец Менда. Новый столичный палач лишь медленно кивнул и, будто во сне, побрел на помост для казней.

Во рту разлилась горечь. В следующий миг перед глазами возникло черное древко отцовского топора, а за ним и убийственно острое лезвие, воткнутое в колоду. Менд судорожно вздохнул и услышал презрительное хмыканье. Орис отступил в сторону, его глаза горели. Старику всегда хотелось избавиться от Тоса Винума. Жаль, не получится сделать это собственными руками, но вид мучений Менда, похоже, доставил ему извращенную радость.

Юноше нельзя показывать страх. Толпа почует его.

– Последнее слово, – глухо пророкотал юноша. Отец Менда только молча кивнул, и Орис толкнул его на колоду. Менд вскинул топор над мускулистой шеей, и тогда отец улыбнулся, будто сын правильно выучил урок. Сквозь рев толпы юноша слышал, как он прошептал: «Беглянка уже далеко…»

Лезвие стремительно опустилось, рассекая знойный летний воздух. Чистая работа. Голова Тоса Винума прокатилась к краю эшафота. Менд прошел вдоль теплого кровавого следа и поднял ее за волосы вверх. Это традиция: преступник должен увидеть, как народ принимает его смерть, он должен взглянуть на монументальный собор Скорбящего.

Ликующие крики едва не сбили нового палача с ног. Менд отшатнулся назад и вдруг увидел, как из тела отца начинает вытекать вязкая черная смола, постепенно становясь одним из грехов Алой Девы. Сын встретился взглядом с мертвыми глазами Тоса Винума, моргнул, и в следующее мгновение перед глазами оказался архисанктум Солерус.

– Однако для меня все равно остается загадкой, почему я до сих пор при деле. Я пробыл подле отца достаточно времени, чтобы знать, что изменников и их родственников либо казнят, либо изгоняют, – Менд подошел к витражу и взглянул на простиравшуюся внизу многолюдную Левантию.