Читать онлайн Ален Дюгран, Анн Валей - Сады Аламеды

Утренняя свежесть пробирала до костей не только стариков, но и мужчин помоложе. Женщины, сидевшие в повозках, тесно жались друг к другу; мулы, ослы и тощие лошади медленно тащились вперед, оставляя в глинистой почве следы копыт. Под холодным ветром все вокруг покрывалось тонкой и мутной пленкой влаги. Стоял ноябрь – время сбора винограда; вдали вырисовывалась серая громада Рошкурба; небо, темно-лиловое, на востоке начинало светлеть; тишину нарушал только скрип колес – телеги катились по булыжной дороге к Колле. На виноградных лозах блестели капли ледяной росы: обожженные солнцем листья и серовато-зеленые кисти клерета высохнут только к полудню. Все утро черные пальцы сборщиц будет ломить от холода. Нет ничего хуже обжигающего прикосновения к покрытым небесной влагой плодам.

Продрогшая процессия двигалась в тишине – ни смешков, ни разговоров, разве что время от времени слышался крик возницы, с силой дергающего за узду буланого арденского тяжеловоза, который шлепал по раскисшей от грязи дороге, таща за собой открытую телегу, где, прижавшись друг к другу, сидели промерзшие женщины и стояли пустые ящики, липкие от засохшего виноградного сока.

Ниже бесшумно змеился по своему галечному руслу Дром, бурый от недавних дождей, пробивая себе путь сквозь заросли камыша, бузины, карликовых тополей, кустарника и длинных лиан – таких длинных, что они чахли и увядали на концах, слишком далеких от корней.

Небо над кладбищем прорезал первый луч солнца, осветив верхушки сосен в лесу Бане. Внизу, по сторонам от рядов виноградных лоз, раздавался скрип тормозящих повозок. Резко остановленные мулы били копытами, едва не сбрасывая разболтавшиеся хомуты. Бригадиры уже выгружали ведра и заплечные корзины и раздавали сборщицам ножницы. Сбившись в стайки, как только что в повозках, женщины повязывали на голову теплые платки, пропуская концы через рукава плащей и рабочих халатов. Носильщики, пользуясь привилегией своего положения, – вскоре им предстояло устать больше других, – делили хлеб, резали свиную колбасу и с сухим треском ломали круги козьего сыра.

– Пора, ребятушки! За работу!

Пожалуй, только дроздам было бы под силу передать начавшуюся суматоху. Птиц наверняка напугало, как скоро в сотнях рядов образовались проходы и затрепетали под секаторами женщин, срезающих виноградные кисти, листья. В конце каждого ряда самые сильные парни наполняли корзины; те, что помоложе, сгибались под тяжестью водруженных на плечи ведер. Возле ручных тележек старики с натужным оханьем грузили на повозки увесистые ящики собранных плодов.

Рассвело. Сборщики медленно согревались под ярким солнцем.

Мамаша Перменжа сидела у очага и чистила каштаны, сдирая с них утыканную острыми иглами оболочку. В коммуне Сайан каштаны – редкость. Фундук и миндаль встречаются здесь много чаще, чем ардешские каштаны, но ко Дню всех святых Семпл, конюх, приволок хозяйке два мешка каштанов, собранных в ущелье коммуны Шастель-Арно. Мелкие, они варились в чугунке, прикрытые тряпкой.

В то утро хозяйка не напевала. Она глаз не сводила с двух сидящих за столом бродячих торговцев. Ножами они отхватывали от каравая большие куски хлеба и отправляли в рот. Их пустили на ночлег накануне вечером, и хозяйка едва не подпрыгнула на месте, когда они вошли. Их тяжелые шаги еще отдавались у нее в ушах – ей показалось, что к ней заявились два донельзя изможденных великана. Они были в широкополых остроконечных фетровых шляпах, сдвинутых на затылок и сверху прикрытых шерстяными шапками, из-под которых на плечи спускались густые длинные волосы – иссиня-черные у одного, с проседью у другого. Внимание женщины особенно привлекли рукава их одеяний: запястья обхватывали широкие обшлага, расшитые позолоченными пуговицами – крупными пуговицами с выбитыми на них фигурами кабанов, каменных баранов и даже волков; хорошенько натертые замшей, они ярко сверкали. Из-под распахнутых на груди курток длиной до колена виднелись жилеты из какой-то белой ткани, а ниже – серые полотняные рубахи. Костюмы дополняли суконные штаны цвета грязного мела и длинные шерстяные чулки, перехваченные у бедра красными и зелеными подвязками.

Самый старший, не выпуская из рук тяжелого тюка, обтянутого кожаными ремнями, вежливо представился, и старухе понравился его усталый серьезный голос. Он назвался Жозефом Арно; его спутником был его старший сын по имени Пьер. Три дня назад они покинули Валею – высокогорную долину в коммуне Барселоннет, это дьявольское ущелье, которое на востоке упирается в узкий проход в коммуне Ларш, а потом карабкается к Пьемонту. Мамаша Перменжа не ошиблась: последний деревенский дурачок распознал бы торговца нитками, наперстками и снадобьем для лечения скота – типичного гавота[1]. Жительница равнины, она плохо представляла себе, на что похожа Барселоннет, но, с легкой опаской наблюдая за двумя мужчинами, легко могла вообразить обледенелую землю, бурные горные реки и крутые склоны, обычные для тех мест, откуда прибыли ее гости. «Эта парочка – крепкие орешки», – думала она, разглядывая их. Навскидку отец был старше сына лет на двадцать пять; молодому красавчику она дала бы девятнадцать.

Мужчины спросили постель, кукурузного супа и равиоли. Хозяйка, в свою очередь, обратилась с просьбой к старшему: ей бы не помешала пара-тройка катушек черного шелка, коробка туринских иголок, пузырек красителя марены и шило, чтоб было чем заняться зимой. Вечером, когда в сводчатом зале собрались сборщики винограда, молодой любезно предложил им чепцы из толстой некрашеной шерсти. Он и правда продал несколько штук, а двум уроженцам Триньяка уступил по ситцевому мешочку, наполненному семенами лаванды. Такие мешочки кладут в постельное белье для приятного запаха; их же обычно дают невесте в приданое. Еще он не отказался от стакана ратафии. После ужина, пока остальные продолжали болтать, отец с сыном удалились спать. В камине и печке негромко, с хрипами, как дыхание больного бронхитом, потрескивали дрова.

Мужчины, не обменявшись ни словом, легли на грубые простыни. Молодой долго ворочался на набитом сеном матрасе, чувствуя ступнями тепло от положенного в ноги нагретого кирпича.

– Странная парочка, – пробормотала себе под нос пышногрудая усатая матрона.

Оба ее гостя за все время не сказали друг другу и десятка слов. Молодой, уставившись на котелок в очаге, колол грецкие орехи и хрустел ядрами, перемежая их с кусками хлеба. Время от времени он бросал на отца беглый взгляд. Старик сидел и молча смотрел в окно.

В том, что касалось людских характеров, мамаша Перменжа не знала себе равных; она понимала окружающих лучше, чем кюре, нотариус или костоправ. Ноздри чуть заметно дрогнули, словно помогая ей принюхаться, и она уже вынесла вердикт и готова была держать пари: эти двое в смертельной ссоре.

Когда они вышли на крыльцо, утренний сумрак немного рассеялся. Под стенами монастыря Святого Жеро д’Орийака ветер носил сухие клубки глициний и гнал их по истоптанной земле к домам гугенотов. Вокруг не было ни души. Торговцы двинулись по главной улице, тихой, если не считать приглушенных звуков, доносившихся из подвала булочника. Они коротко глянули на возвышающийся на юге скальный выступ Рошкурб, серо-белый, плоский и треугольный, обозначающий начало Альпийской горной цепи, уходящей на восток кантона. По мере того как вставало солнце, скала все заметнее окрашивалась розовым. Сразу за мостом Риусе, коротко кивнув начальнику конно-полицейской стражи, который как раз чистил свою лошадь, мужчины вышли к виноградникам, перерезанным Королевской дорогой, ведущей к коммунам Ауст, Крест и Роман. Их башмаки из толстой кожи, подбитые коваными гвоздями, с металлическими набойками на подошве, звонко стучали по булыжной мостовой. День обещал странникам быть ясным, а сборщикам винограда – теплым. Капризный местный ветер – солор – задувал слегка, нежный, как сок первого отжима, шуршал по круглой черепице крыш и согревал спины сборщиков.

– А вот и ласточки! – воскликнула одна из женщин.

Ласточками здесь называли бродячих торговцев, поскольку их появление знаменовало, подобно миграции птиц, приход зимы. Сборщицы подняли головы, следя за двумя фигурами не то великанов, не то людоедов, которые шагали по дороге. Даже если Жозеф и Пьер догадывались, что своим видом вызывают опасливое недоумение, их это мало заботило; они упорно продолжали свой путь – сын впереди, отец сзади. Сдвинув шляпы на затылок, они шли, постукивая палками и изредка обгоняя торговцев кожей, которые верхом на мулах ехали в Лион пополнить к зиме запасы провизии.

В полутора часах ходьбы от Сайана им предстояло разделиться. Отец должен был повернуть на юг и через каньон Лозен направиться к Пюи-Сен-Мартену, Монтелимару и Воклюзу; что до Пьера, то он рассчитывал через Тен-л’Эрмитаж на севере добраться по берегу Роны до Лиона. Там он наберет дешевого товара и попытает счастья в Маконе, Бургундии и даже на рынках Морвана. Прежде чем проститься, мужчины решили перекусить и близ деревни Мирабель-ле-Блакон достали из сумки свои припасы.

Они устроились прямо на земле, опершись спиной о тюки с товаром, и, вооружившись ножами, принялись за трапезу. Вскоре они простятся: один уйдет на юг, а другой – в Крест, над которым возвышается башня, похожая на сахарную голову.

С болезненным, но и довольным выдохом они сбросили свой груз в заросли дрока. Жозеф сел на корточки, Пьер напротив него – по-турецки. Все так же не говоря ни слова, они принялись за колбасу и савойский сыр. Первым молчание нарушил Жозеф, отрезая кусок ситного хлеба. Он знал, что ссоры не избежать.

– Вот что, парень, на ближайшей развилке мы расходимся.

По его тону Пьер догадался, что последует дальше. Он незаметно стиснул пальцы на коробке козьего сыра и перестал жевать. Опустив голову, он изучал взглядом травинку у своих ног.

– Посмотри на меня, Пьер, – сухо приказал старик. – Эти месяцы ты будешь один, и я надеюсь, что ты поведешь себя правильно. Дрязги нам ни к чему. Знай одно: не пристало гавоту долины связываться с поджигателями волков[2] из Уазана. Ты понял меня, парень? Не хочу узнать, что к моему возвращению ты завел дружбу с этими разбойниками и ворами. Мне не нужен сын-мошенник.

Пьер и бровью не повел. Он успел наизусть выучить эту песню. Он знал, что старшие предки – деды, отцы, дядья – как чумы боялись выходцев из Уазана. Как будто между теми, кто населял горы на юге, и теми, кто жил на севере, велась непримиримая кровавая вражда, с годами превратившаяся чуть ли не в ритуал, строго соблюдаемый по обе стороны лесов, окаймлявших просторные долины. Два народа Альп, готовые до скончания веков биться насмерть. Обитатели Барселоннета – честные, уважающие себя и доверяющие друг другу, славные своими ремесленными изделиями – не позволяли себе ходить одними тропами с уроженцами Уазана. Этот наказ передавался от отца к сыну и надоел Пьеру до тошноты. Он заранее знал все, что скажет отец, но сам еще два сезона назад нарушил закон. В одной деревне близ Турню, известной своими плодородными землями, он на почтовой станции сговорился с Жаном Берар-Костом – торговцем из Уазана родом из коммуны Ла-Гард. Оба парня, разделенные навязанной им враждой, но объединенные молодостью, понравились друг другу; один торговал галантереей, нитками и тесьмой; другой занимался надувательством покупателей. Нет, ничего серьезного – он вовсе не был разбойником, к каковым его причисляли все, кто жил от Жозье до Барселоннета. Он предлагал клиентам лекарственные травы и снадобья. Его корзина, которую он носил на спине, представляла собой настоящий плетеный сундук, разделенный на отделения и ячейки, заполненные коробками. Стоило открыть крышку и выдвинуть очередной ящик, как обнаруживались тщательно разложенные пакетики с травами и лекарствами. Уроженцы Уазана издавна слыли травниками и даже лекарями. Они торговали луковицами тюльпанов, семенами растений и готовыми снадобьями. Язык у них был подвешен что надо; они болтали без умолку, сыпали латинскими названиями и охотно врачевали и людей, и домашнюю скотину. Берар-Кост по прозвищу Рыжий знал всего три деревенские болезни: жар с ознобом у мужчин, тревожность у женщин и глисты у детей. У него в корзине имелось все необходимое: горчичный порошок для компрессов и пластырей, алоэ, сурьма, можжевеловое масло, карболовая кислота, глистогонное и слабительное, арника для лечения синяков и шишек, а также порошок фуксина, раствором которого девушки в праздники румянили себе щеки. В особом отделении хранились «швейцарский чай» от запоров, тимьян, семена аниса и сушеный фенхель для изготовления домашней настойки.