Сеанс окончен - страница 2

— На чистой доске мел не держится, — сказал он. — Правило неписаное.

Под стеклом витрины, на другом слейте, всё ещё читался детский росчерк с прошлого воскресенья: «СЕКРЕТА НЕТ?» — со знаком вопроса. Стирать он не стал: в пятницу вопрос должен был получить ответ.

Дискуссия о шрифте заняла четверть часа: Ана стояла за курсив, Орфео требовал засечек. Сошлись на засечках с курсивной цифрой — союз ремесла и пекарни, как и всё в этой лавке. Потом Ана вывела последнее слово росчерком и задумалась.

— А если однажды случится настоящее?

— Не случится, — сухо произнёс Орфео и всё же посмотрел на неё чуть дольше, чем требовала шутка. — Чудес не бывает — бывает механика, сроки и аудитория. За пятьдесят лет ни один предмет не нарушил ни одного закона. Нарушали люди — стабильно, из года в год, с полной самоотдачей.

За стёклами между тем жила своими делами улица.

Джо из павильона зашёл пообещать удлинитель к ночи костров и по этому поводу дважды прошёл мимо окон, стараясь выглядеть случайным; Ана, не глядя, поправила косу, а на прощание Джо получил маффин — за такие обещания платят вперёд.

Артур Данн провёз тележку с музейными экспонатами и отсалютовал через стекло тростью: у них с Орфео был давний договор не тратить слова на ветер.

У чайной Пегги Осгуд прибивала к доске афишу «МАНИФЕСТ — ПЯТНИЦА — ВХОД ПО УБЕЖДЕНИЯМ», а заметив в окне лавки зрителя, постучала кистью о банку и крикнула, что газета ждёт от него реплику к пятнице.

Орфео вышел на порог и ответил, что слово у него всегда одно: «секрет». Пегги записала и осталась довольна — осень обещала сенсацию, а сенсация обещала тираж.

Манифест «Курьер» вывесил во вторник, и пирс начал обсуждать его на том языке, на котором говорят о свадьбе или публичном повешении: с подробностями, с прикидками и с той особой заботливостью, с какой англичане говорят обо всём, что касается покойного или будущего покойного.

Пансион «Чайка» заказал два лишних самовара «для нервных», табачник у газетного ларька потребовал дополнительный ящик карандашей — за автографами дело не станет.

В чайной уже делили столы на «маршевские» и «винтерборновские» и спорили, кого пригласит хозяйка в пятницу на постоянную стойку.

Приходский помощник спросил у Орфео по-тихому, грех ли сходить на вечер, если он, вообще-то, не верит, и получил дежурный ответ: не грех, пустая трата вечера.

Дети с каникул устроили по набережной пари — назовёт ли контролёр механизм до десерта или после; у кассы павильона висело объявление «приглашения по спискам», и очередь поглядеть эти списки была длиннее очереди за театральными билетами.

— Завтра воскресенье, — напомнила Ана, собирая коробку. — Придут и спросят про пятницу.

— И получат ответ, не сомневайся. Моё варьете умерло вместе с танцзалом на Куин-стрит, а рукам за пятьдесят лет привычка не надоела: по воскресеньям они всё равно показывают. Пенсионерам я продаю правду по себестоимости — дешевле только тем, кто приводит внуков.

— А мне завтра делать что?

— Печь, дитя, с утра и до самой темноты. Воскресный вечер без твоей выпечки — лекция, а с выпечкой — театр. И ещё: если придёт госпожа Найт с той стороны улицы, посади её в лучшее кресло у окна. Она держит конкурирующее заведение, но кофе у меня всегда был честнее её убеждений.

— Она же ваша соперница, — сказала Ана.

— Четыре с лишним десятилетия «Комната тишины» забирает городское горе даром, — ответил Орфео. — И забирает, к моей досаде, искуснее, чем любая лавка за деньги. Два заведения на противоположных берегах улицы стоят с противоположными посылками, как два барометра: когда барометры не сходятся, это предвещает дождь кому-то одному.