Сеанс окончен - страница 4

Рози пришла раньше часа — впервые за тридцать лет знакомства: без зонта, промокшая, с лицом человека, который всю дорогу спорил сам с собой и каждую партию проиграл.

Кэсс накинула ей на плечи шаль, подвинула кресло к спиртовке и села напротив, не задав ни одного вопроса, потому что вопросы в этой комнате следовало заслужить.

— Ты ведь совсем не спросишь меня? — не выдержала Рози.

— Спрошу, когда заслужишь, — ответила Кэсс и подлила ей чаю.

Руки Кэсс держала на столе — не сложенные, не тянущиеся. В хосписе её учили, что протянутые руки это половина утешения, а вторую половину можно испортить вопросом не вовремя.

Спиртовка шипела, дождь отбивал по навесу неровный вальс, комната держала паузу и не роптала. Рози держала чашку обеими руками — так держат не чашку, а последнее тёплое — и молчала долго, глядя в пар над водой.

— Он продаёт нас всех, — выдохнула она наконец. — В пятницу, в своей книжке. Про Гая уже судачат в магазине, про стол твоего волшебника и подавно. А я двенадцать лет плачу за послания от Гарольда, Кэсс. Если он покажет, как их делает, что тогда останется у меня в комоде под свитерами?

— Рози, — Кэсс дала дождю заполнить паузу, — ты знаешь мою комнату и мои правила. Я не говорю с ушедшими — я даю разговору комнату: чай, тишину и час, в который можно говорить о них вслух, сколько поместится. Вот и весь мой секрет, стоит он ноль, и продать его нельзя.

— А если послания — бумага? — прошептала Рози. — Его, наши, двенадцать лет я разговаривала, а теперь мне скажут, с кем?

— Не знаю, — мягко произнесла Кэсс. — Слышат ли они, я не знаю, и врать не стану в собственной комнате. Знаю другое: тебе стало легче, когда ты заговорила о нём вслух, и сделала это ты сама, а не тот, кто торгует чужим горем в рассрочку. Стыдиться тут нечего, Рози. Стыдно будет тому, кто превратил чужое горе в товар и ещё взял аванс.

— Двенадцать лет благодарности одним манифестом, — сказала Рози. — Знаешь, чем это пахнет? Двенадцатью годами обмана.

— Не знаю, чем, — ответила Кэсс. — Но пахнет не Гарольдом, это точно.

Кэсс научилась этому в Плимуте, у постелей, где слова кончались раньше дыхания. Там нельзя было обещать встречу; можно было только сидеть рядом и не мешать человеку самому дойти до того, что он может вынести.

— Утешение не приносят, его освобождают, — говорила она новеньким сёстрам в хосписе, и те передавали фразу дальше, как рабочую инструкцию.

Поэтому она и не брала денег за послания — не из святости, а из профессиональной честности.

Рози выпила ровно половину, взглянула на часы над дверью — до конца её часа оставалось двадцать минут.

— Листки, — проговорила она, глядя на часы, — я не отдам и в пятницу. Двенадцать лет — это не бумага, это срок. Пусть выводит свою книжку, а мои листки полежат в шкатулке, под свитерами: они мои, даже если окажутся газетой.

— Храните, — сказала Кэсс. — Газету и подавно: газеты желтеют быстрее.

Она встала, путаясь в мокрых рукавах. В дверях она обернулась, маленькая, серая от дождя и очень прямая.

— Прости меня, — прошептала она, стоя в прихожей. — Зайду в другой раз, только не сегодня, ладно?

— Сколько понадобится раз, — ответила Кэсс, но Рози уже не слышала.

Кэсс осталась стоять у окна. Страх, пришедший сегодня с Рози, сидел не там, где сидит страх за мужа, — ниже, там, где человек прячет сомнение в самой себе.

Она боялась не за Гарольда: она боялась узнать, как её назовут люди, если бумага окажется бумагой. Кэсс знала это чувство по себе: однажды ей уже объяснили, кто она такая, и объяснение оказалось точнее её собственной жизни.