Сеанс окончен - страница 5

Никакой шалью тут не поможешь, и от бессилия она вымыла обе чашки — свою и нетронутую — дольше, чем они того заслуживали.

Пока стекала вода, город говорил за Рози и вместо неё. У чайной Пегги Осгуд прилаживали свежий плакат о Великом откровении, а у пекарни Кошты очередь спорила о манифесте громче, чем о выпечке.

— Сначала прочтём, а потом и решать! — перекрикивал запах корицы ясный женский голос.

— Да решать-то что: половина имён в оглавлении наши! — возмутился голос пониже.

— Значит, вдвойне интересно, — вставил кто-то третий, и вся захихикала очередь.

А из павильона Джо вынес удлинитель для ночи костров и пообещал кому-то из старушек свет к первому числу. У каждого в Маркхэм-он-Си было при Элдреде Марше что терять: кто долг, кто тайну, кто двенадцать лет нежной переписки.

Теперь он собрался продавать оглавление чужих тайн разом, с автографом и чаем.

Кэсс высушила руки, надела пальто и вышла в изморось: в восемь ей быть в лавке напротив, на воскресном уроке, о котором Орфео известил её ещё во вторник запиской с одной формулировкой — «скептикам вход бесплатный».

К восьми лавка «Секрета нет» была полна: двенадцать кресел для своих, ряд стульев для внуков, которых привозят к шести и увозят к девяти, воск, опилки и кулёк тёплых карамелек, пахнущих жжёным сахаром.

Ана разносила карамельки, называя их чудесами, Гудини из ящика с упаковочной бумагой следил за подносом с выражением ревизора, уже составившего мнение, а хозяин лавки стоял у ломберного столика и перебирал монету: пальцы шли по кругу отдельно от разговора, по памяти ремесла.

— Карамельку? — Ана сунула Кэсс кулёк. — Чудо на пробу, даром, у нас так заведено.

— Благодарю, дитя, — сказала Кэсс. — За чудеса я принципиально не плачу.

Потом достала табурет у окна, поправила шаль и приготовилась смотреть, как сорок лет её знакомца портят людям веру в дар. Считала она по-своему: не трюки, а руки.

Левая у Орфео была рабочая, с напёрстком на большом пальце; правая — разговорная, с монетой. За сорок лет соседства Кэсс выучила этот почерк лучше собственного и сейчас сверяла, целы ли пальцы.

С пальцами всё было в порядке, и от этой правильности на душе сделалось неспокойно.

Свои руки она положила на колени ладонями вниз, как клала их у постели, когда нельзя было трогать.

Ногти короткие, кожа сухая от спирта, на левом запястье след от старой царапины — подарок пациента, который в бреду принял её за жену.

Она не прятала этот след и не показывала его: руки медсестры — это документ, который читают без просьбы.

Урок начался с монеты, потому что всякое честное ремесло начинается с рук.

— Ещё раз, — Орфео раскрыл Ане ладонь, и монета легла на неё тёплой медяшкой. — Настоящая уходит вниз, в карман, двойник приезжает сверху, вместе с вопросом. Работает не рука, работает голова зрителя: я говорю с ней, улыбаюсь, и она смотрит мне в лицо, потому что людям так спокойнее.

— Держи двойник швом к мизинцу, — он сомкнул её пальцы поверх монеты, не глядя. — Ну и где твой шов, дитя?

— Здесь, у самого шва, вроде бы! — Ана разжала кулак, и двойник блеснул под лампой с честной наглостью подделки.

— Куда шов, туда и совесть, — заметил Орфео. — В нашем ремесле это одно и то же.

— А у нас в пекарне и кремом ложь не задобришь, — вставила Ана, не переставая крутить двойник.

После монет настала очередь стола. Орфео сдвинул ломберный в центр, усадил за него вдову со второго ряда и предложил залу задавать вопросы вежливо и по существу.