Сеанс окончен - страница 3

— За сорок лет я ни разу не перешёл улицу в тот час, когда у неё очередь, — продолжал он. — Один раз перешёл — за солью. Хозяйка лично налила мне чаю и выгнала с солью. С тех пор я соли у неё не брал, зато порядок обоих домов знаю лучше всякой приходской книги: кто на какой стороне улицы горюет, сколько грошей отсчитывает у булочника и у какой калитки плачет тише всех.

Ана хмыкнула, накинула платок и ушла, прижимая коробку, как хоругвь. Орфео оставил над клеткой один фонарик, остальные погасил.

Гудини уже спал в ящике с упаковочной бумагой: усы в сахарной пыли, задняя лапа на недоеденном маффине — жест полной и ничем не омрачённой победы.

Кролик не проснулся даже когда щёлкнул шпингалет; в его ремесле сон тоже был профессиональным навыком. Клетку Орфео на всякий случай запер, хотя знал, что замок тут ни при чём.

Для порядка: механизм работает только тогда, когда его уважают.

Пятница была через шесть дней, ночь костров — через две недели. Уже у двери Орфео заметил: на той стороне улицы, в доме с бирюзовой дверью, до сих пор ровно горело окно. Госпожа Найт тоже готовилась к воскресенью.

Ветер нёс с моря холод и запах мокрой верёвки; где-то в темноте скрипнула ставня, и Орфео машинально отметил, что ставня на доме Кэсс скрипит второй вечер подряд. Он не пошёл через улицу.

Он просто запомнил — как запоминал всё, что может пригодиться в пятницу, — и посмотрел на этот свет чуть дольше, чем требовало соперничество. Потом запер лавку.

Воскресное утро в «Комнате тишины» начиналось раньше, чем просыпался пирс. Кэсс заводила спиртовку, ставила чайник, грела две чашки и слушала, как за окном скрипят мокрые канаты и ноябрь шуршит изморосью по брезенту навесов.

В это утро дымка стояла до самых свай, и павильон вырастал из неё по частям: сначала флюгер, потом гребёнка окон, потом доски, которых не было видно, зато было слышно.

Перед тем как отворить дверь, Кэсс на минуту задерживала ладонь на крышке своего стола. Жесту этому исполнилось сорок лет, а объяснения он так и не получил ни от кого, включая её саму.

Стол отозвался знакомым скрипом: старые друзья разговаривают именно так, без слов.

На двери с вечера висела записка с часами: кто в четыре, кто в пять.

— Никто в шесть, — прочла Кэсс вслух и не смутилась.

Против шести она вывела сама, и это тоже было частью расписания. В шесть она пила чай одна и учила себя не краснеть за свободный вечер.

Комната была бывшей гардеробной павильона и гордилась этим: два кресла, шаль на спинке каждого, чай по счетам павильона и час, когда человеку разрешали говорить об ушедших вслух.

За это Кэсс денег не брала — только за чай и отопление, по справочной книге, с квитанциями в двух экземплярах.

— Вы никогда не берёте платы за послания, — как-то спросил её поставщик угля. — Почему же?

Кэсс ответила не сразу — только когда налила ему чаю:

— Не умею. И потом: за то, что человек делает сам, спросить некого.

Платить за послания она принципиально не умела и подозревала, что именно поэтому у неё с Элдредом Маршем никогда не выходило ничего, кроме светской вежливости.

От прежней гардеробной в комнате остались крючки для костюмов, зеркало в пятнах амальгамы и запах грима, въевшийся в дерево так, что его не брала ни сода, ни воскресная проповедь.

Кэсс не стала его выводить: он напоминал, что за кулисами всегда кто-то переодевается. Значит, у каждого, кто сюда входит, есть и другая жизнь, кроме той, которую он собирается рассказать.